журналисты прикрепленные посты

Александра Юнко

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

Еврейские мастера культуры, науки, политики о Кишинёве.  Источники: фонды еврейской библиотеки им. И. Мангера, интернет.

*********************************************************************************************************************************************

Александра   Ю Н К О

1953 – 2018

Поэт, переводчик, журналист.

АЙВА И ВИНОГРАД

Светлане Мосовой

У вас — бабульки в беленьких панамах,

У нас поэты в кушмах. Боже мой,

Оставив тень свою в холодных рамах,

Во сне ты возвращаешься домой.

Здесь луч весенний согревает веко

И вдохновляет голубцов казан.

По языку текут вино и млеко

От мягких песен томных молдаван.

И, доверяя звуку, но не слову,

Как питерская злая лимита,

Проходишь, словно тень, по Кишинёву,

Не узнавая прежние места.

Душа, дитя айвы и винограда,

Затеряна в туманах Ленинграда,

И флуера затейливый мотив Не достигает ваших перспектив.

Юнко, Александра. Айва и виноград // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 22.

МОЙ ГОРОД

Мой город

меня не узнаёт

не говорит по-русски

и бедный пешеход

протискивается в узкие

просветы

между бамперами иномарок

Юнко Александра. Дактилограмма // Русское поле. – 2011. — № 1(3). – С. 78.

***

Перекрёсток бессарабский,

Переулок тарабарский,

Где звучит, куда не выйдешь,

Русский, что ли, чи молдавский,

Украинский, то ль болгарский

С переходами на идиш.

С детства этот сочный суржик

Я жевала, точно коржик,

Разноречьем упиваясь.

До сих пор в стихотвореньях

Расставляю ударенья

По наитию, покаюсь!

То-то бы Мадам Петрова

Не узнала б Кишинёва.

Дело не в названьях улиц.

Здесь по-прежнему вишнёво,

Но под вишнями паршиво –

Всё вокруг перевернулось.

Кто уехал, или помер,

Кто счастливый вынул номер…

Ну, а мне что остаётся?

В этом городе Содоме

Снятся сны о старом доме

И на щёки что-то льётся.

Где же ты, мой бессарабский,

Горький, нищий, но не рабский,

В Бога, душу и царя,

Магальской, блатной, армянский,

Гагаузский да цыганский?..

Нет такого словаря.

Юнко, Александа. … Перекрёсток бессарабский… // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 18 – 19.

СНЫ О КИШИНЁВЕ

«Доктор Ванинов, дайте лекарство…»

Рудольф Ольшевский

Иерусалим иль Петербург.

Мясник тоскует иль хирург,

Не спит и воду пьёт из крана,

Душевные врачуя раны.

В Аделаиде и Айове

Нам снятся сны о Кишинёве.

Летят они, воспалены,

И в местные влезают сны.

Однажды видела воочью –

Иль это только снилось мне? –

Скакал Котовский тёмной ночью

На страшно вздыбленном коне.

То, огрызаясь на собак,

Капитолийская волчица

На красный свет бежит впотьмах,

И красным светом глаз лучится.

То Пушкин мчится на свиданье,

То бродит хмуро Довид Кнут,

То Боря Викторов с Капланом

На преферанс вдвоём идут.

То Ленин без креста, то Штефан

С крестом глядят сквозь даль веков,

Сквозь листья горькие орехов

На Кишинэу и Кишинёв.

Не подымая головы,

На нас поглядывают странно

И снова засыпают львы

У неизбежного фонтана.

Сюжеты тают кочевые,

Пока рассвет ползёт в окно.

Мы забываем сны ночные,

Мы пьём весёлое вино,

Не замечая – старый город

Безвестно канул в бездну лет,

И тёмный нас дурачит морок

В местах, где Кишинёва нет

Юнко, Александа. Сны о Кишинёве//Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов / Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 11 – 12.

ВИКТОРУ ГОЛКОВУ

Там, где город К. на речушке Б.

Остановку сделал для водопоя,

Не успела я рассказать тебе,

Каково мне без, каково с тобою.

По асфальту взломанному иду,

Озираюсь рассеянно, точно приезжий,

На весёлые вишни в чужом саду,

Приоткрывшие занавес зелени свежей.

Ты как будто только что взял билет,

Сел на поезд – и поминай как звали.

И никто не выдаст: тебя здесь нет –

Ни в толпе прохожих, ни на вокзале.

Остаётся похмелье в чужом пиру

И оскомина от недозрелых ягод.

Час пробьёт – я уеду или умру,

И следы мои рядом с твоими лягут.

Юнко, Александа …Там, где город К. на речушке Б… // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э. Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 10.

ВБЛИЗИ ИЛЬИНСКОГО БАЗАРА

Вблизи Ильинского базара,

Где воздух пьян и торг лукав,

Цыганка барину сказала,

Его хватая за рукав:

– Позолоти, красавец, руку!

Раскину карты на любовь,

И на венец, и на разлуку,

И на друзей, и на врагов.

Открыто Заре всё на свете,

Что невозможно ведать нам…

И барин ей смеясь ответил:

– А хочешь, погадаю сам?

Он весел был, и ликом чуден,

И на монисто дал пятак,

Но не желал узнать что будет,

А то, что есть, он знал и так.

И стоя подле мыловара,

Сквозь пыль, и смех, и голоса

Вослед ему глядела Зара,

Во все цыганские глаза.

И видела: метель кружится,

А этот господин чудной

В снег окровавленный ложится,

Укрытый смертной белизной.

И охнув, задохнулась Зара:

Так вот что, значит, суждено…

А Пушкин шлялся по базару,

Шутил и пробовал вино.

Юнко, Александра. Вблизи Ильинского базара // Iubire de metaforă: Antologie în 2 vol. a poeților absolvenți ai USM. – Ch., USM. – P.488 – 489.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Я возвращаюсь полуночным рейсом

И с лёту покидаю высоту.

Мой город — успокойся и согрейся! –

Меня встречает в аэропорту.

И, вытащив последнюю заначку, —

Для этого, должно быть, берегла, —

Беру такси и раскрываю пачку,

Чтоб с шиком дым пускать поверх стекла

О, нет нигде таких небес высоких! –

За город мой благодарю судьбу.

И встречный ветер мне ласкает щеки

И троекратно трогает губу.

Фонарь блестит на улицах и лицах,

Бурлит в решетках желтая вода…

И глаз веселый, чувствую, слезится,

Подробности вбирая навсегда:

Проспекты, скверы, тупики кривые,

Огонь в печах и вечный холод плит…

«Я не ошибся — вы у нас впервые?» —

Мне вежливый водитель говорит.

Юнко, Александра. Возвращение // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С.

 

ИЛЬИНСКИЙ РЫНОК

1

Еще темно под облаками,

Еще не выстыла кровать…

Бегу гигантскими шагами,

Чтобы за мамой поспевать,

Мой детский сад — мой ранний рынок

Ряды красующихся крынок,

Наполненных сметаной свежей

И горы зелени небрежной.

Где мокрые кружки от кружки,

Стоят веселые пьянчужки,

Я этих дядек не боюсь

И вишни пробую на вкус.

За уши вешаю сережки

И воробьям бросаю крошки.

2

Мать ласковый шлепок мне даст у входа

Да здравствует базарная свобода!

Базар толпу, как пекарь тесто, месит.

И весовщик меня бесплатно взвесит –

Люблю его напольные весы! –

И грустно улыбнется сквозь усы.

Еще на чай давать я не умею

Мне в ладонь сует двадцать копеек.

Как щедр базар к сиротке! К сироте –

Не понимаю слова в простоте.

Пока я сливки рынка объедаю,

Рыдает мать, седая, молодая –

Моих шести, своих — пятидесяти лет…

В конторе —

Лампочки грошовой наглый свет.

Врачи велят усиливать питанье,

И я в базар уйду на воспитанье.

3

Уже Ильинского базара нет.

Многоэтажка поднялась на свет.

И место мы забудем через лет Десять…

Но сомнениям в ответ,

Здесь бродит по булыжной мостовой

В рубашке красной Пушкин молодой!

Он затесался озорно в толпу,

И прядка взмокла на покатом лбу.

Простые деревянные ряды

Глаз поражают торжеством еды.

И самое дешевое вино — Пьянящей юной радости полно!

И столько всяких любопытных лиц,

Что впору вспомнить площади столиц

И профили в тетрадку рисовать,

И близостью дуэли рисковать…

Но бродит гуще злое вдохновенье,

Но что сулит базарное волненье?

Здесь говорит людской забитый страх

О вольности на разных языках.

Пока еще — тишком, пока — с опаской…

Но брошена в базар уже закваска!

И алая рубаха на плечах

Пылает, точно жертвенный очаг.

О, как мясник орудует над плахой!

Он понимает — это неспроста,

Когда и бьют, и кости рубят с маху

Алеет сквозь базар его рубаха,

Так жертвенна, крылата и чиста,

Как будто кровью хлынула с листа!

4

Ах, сколько лиц, имен, картинок

Ты для меня, Ильинский рынок,

Шутя и мельком рисовал!

Но в памяти под словом «пяца»

Они и до сих пор толпятся.

Мой детский сад и мой вокзал.

Прощай — пронзительно и горько…

Просела Пушкинская горка –

Туристы бегают толпой…

Но только лишь глаза закрою –

И веки напитаю кровью,

И воскрешаю миг любой!

Хозяйки, пьяницы, торговки,

И продавщицы газировки,

Юнцы, сшибавшие деньгу,

И завсегдатаи шашлычной…

Без этой публики привычной

Пройти я мимо не могу!

Да, здания многоэтажны…

Но облик братьи этой бражной

Останется, как негатив…

О, выщербленные тротуары,

Вы — мемуары улиц старых,

Забытый городской мотив.

Юнко, Александра. Ильинский рынок // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 257 — 261.

«ИРЭН»

Он сыпал и сыпал

Московским своим говорком.

Потом говорил:

– Ты – Ирэн! –

И стучал кулаком.

Ну что мне ответить тете?

Ты всё-таки гость…

А я не Ирэн.

Я такая же чёрная кость.

Я помню:

Молчала

Седая, угрюмая мать.

Вся улица вышла

Над гробом отца отрыдать.

На бедной, крикливой,

На доброй моей магале

Дрались и братались,

Плескалось вино на столе.

Там песни весёлые,

А спесь – это нам не с руки.

Там руки тяжёлые,

Да только сердца там легки.

И чем ты кичишься?

Равны мы на этой земле –

На бедной, крикливой,

На доброй моей магале.

Вон там меня знают.

Иду в мальчиковом пальто.

И словом и взглядом

Меня не обидит никто.

Юнко Александра. «Ирэн» // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э. Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 24 – 25.

МАЛЕНЬКИЕ КИШИНЁВСКИЕ ЭЛЕГИИ

1

Бараки, помнишь, достояли до

землетрясенья семьдесят седьмого –

и опустились на морское дно,

как в некролог вмурованное слово,

как после драки брошенный кастет,

как мачеха, отвергнутая сыном…

Горит в подвале потаённый свет

и лопухи всплывают на руинах.

2

От Чуфлинской церкви налево

до польского кладбища, где –

в укрытии райского древа,

спиной на холодной плите, —

желания яростный факел.

И тягостный запах греха стоит,

как рассерженный ангел,

но не настучавший пока.

Мадонна бездомная плачет,

случайно спугнув благодать,

и ловит оранжевый мячик,

но некому мячик отдать.

3

Мой город ласковый, Венеция степная,

ты — ласточка, летящая по краю,

ты ящерка с раздвоенным хвостом,

пчела на зверобое золотом.

Плывешь сквозь марево — и не даешь уйти

в изгнание. Притянута к груди

твоей вся жизнь моя, вся смерть моя и память

посмертная: я — преткновенья камень

в сандалии твоей, булыжник в мостовой,

ракушечник в стене твоей прохладной,

плита немая за твоей оградой.

Юнко, Александра. Маленькие кишинёвские элегии // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С.

ОКРАИНА

Акации высохший ствол

Прочерчен на выцветшем ситце.

Но сук почерневший расцвел

И солнце пронзило ресницы –

Окраина!

Ветхий лоскут

Под белым парадным нарядом.

Таких уже больше не ткут…

Здесь годы неслышно текут

С часами столичными рядом.

Здесь выросло детство мое

Над тайнами мудрости книжной.

Здесь мы постигали житье

На пыльных подмостках булыжных.

Окраина, пища умов!

Дороги твои не окольны.

Над свалками старых домов

Горит скорлупа колокольни.

По стенке ползет виноград.

И, словно упав на колени,

Развалины молча стоят

В персидских султанах сирени.

Юнко Александра. Окраина // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ВЕСНЫ НА ПЕРЕХОДЕ В ЛЕТО

Как сорок лет тому, нет времени на сон.

Где этот город?

Ветром унесен.

А ночь

дохнула музычкой запетой –

кардиограмма скачет в унисон.

Все те же мы, и мир не столь суров,

он мелом на заборе пишет «Welcome!».

Чего мы ищем в этой речке мелкой?

Отечество нам — старый Кишинёв.

Ты помнишь дом о три окна

на Теобашевской?

Как уцелел, не спрашивай.

Ничья беда, ничья вина –

но Атлантида утонула

под грохот общего разгула.

Все улицы уже с другим

и выраженьем, и названием —

и дальше, дальше, в глубь руин,

где, листьями легко названивая,

укрылась память в глубине

двора, ее мы просто не

успели вовремя узнать.

Юнко, Александра. Последний день весны на переходе в лето // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 265.

ПУШКИНА ГОРКА

В детстве казалось таким естественным, что поперёк моей Благовещенской (по-советски — Тельмана) лежит улица Пушкина горка.  А Благовещенская тянется от горки… до одноименной церковки… Около церкви, небольшой, но соразмеренной, вечно сидели ребята из художки, зарисовывая её стройные пропорции. А если пройти по этой улице вправо, то дойдёшь до вросшего в землю домика купца Кацики, где в начале ХIХ века находилась масонская ложа. Встарь улица так и называлась – Кациковская, а не Олега Кошевого.

… Одно из самых лучших бесплатных наслаждений – катанье зимой на санках. Они были самодельные, тяжелые… Катались мы, естественно, с Пушкина – горки. Она тогда была куда выше, чем сейчас. Не только потому, что мы были маленькими. Осела, истопталась. Малышня – с нижнего уступа, более безопасного. А ребята постарше скатывались с самого верха и благодаря разгону доезжали до следующего перекрёстка, до колонки, откуда вся улица брала воду. Высшим шиком было прокатиться на «рыба — пеште», то есть не сидя, а лёжа на санках. Отчаянные лихачи мчались головой вперёд, руля руками и выкрикивая: «Прочь с дороги, куриные ноги!» … Домой возвращались в снегу с головы до пят, румяные, голодные и счастливые.

Так мы жили в старом Кишинёве, в каменно – глинянных мазанках, многие из которых вполне могли быть современницами Пушкина. Когда на нашей магале снимался очередной исторический фильм (например сцены из «Выстрела»), достаточно было слегка замаскировать соломой толь на крышах да радиоантенны. Мостовую покрывали булыжники – это вам не центр с асфальтированными дорогами. Время от времени, громыхая пустым бидоном, я ходила за керосином для заправки примуса – в лавку в нескольких шагах от входа во двор Дома – музея Пушкина. А в десятом классе в числе других счастливчиков именно в этом дворике я получила диплом победителя в конкурсе не лучшее сочинение и восьмитомное собрание сочинений Александра Сергеевича. Диплом с гордостью хранила моя мама. А восьмитомник и по сей день служит мне верой и правдой, послушно расрываясь на любимых страницах.

Юнко, Александа. Гадание на Пушкине. – К.: Б.и., 2011. – С. 5 – 7.

0
Теги: , , , , ,

Любовь Фельдшер

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

Еврейские мастера культуры, науки, политики о Кишинёве.  Источники: фонды еврейской библиотеки им. И. Мангера, интернет.

*********************************************************************************************************************************************

ЛЮБОВЬ ФЕЛЬДШЕР

р. 1957

Журналистка, переводчица

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КИШИНЁВ

 

И минуты короткие разлуки

По тебе неизменная тоска.

Оживают знакомые звуки:

Южный город шумит у виска.

В тихиё дождь –

По хорошей примете –

Я вернусь, чтобы завтра одной

По дорогам измученным этим

Проходить незнакомкой родной,

 

Чтобы заново длить узнаванье,

Поминая опять что, дана

Нам Отчизна,

Как дом и призванье,

Без которых душа холодна.

 

Открывая иные столицы,

Примеряют их к улице, где

Старый тополь

К воротам теснится,

В дождевой отражаяь воде.

Фельдшер, Любовь. Возвращение в Кишинёв// Фельдшер, Л.А. Почерк дождя. К., 1985. – с.72.

0
Теги: , , , ,

Ян Топоровский

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

Еврейские мастера культуры, науки, политики о Кишинёве.  Источники: фонды еврейской библиотеки им. И. Мангера, интернет.

*********************************************************************************************************************************************

Ян ТОПОРОВСКИЙ 

(наст. имя Яков)

р. 1946

Журналист, поэт и сценарист.

 

ВСТРЕЧА

Как бы сдружились,

удайся им встретиться

где-нибудь здесь:

в домике Инзова,

селе Долна

или просто у знакомых в Кишинёве.

Этот вечер был бы самым

незабываемым

с первой минуты:

тысячи превосходнейших шуток,

острот, пародий, эпиграмм

рассыпал бы каждый из них.

Да к тому же

две великие любви

к красавицам этого вечера

родились бы одновременно.

А когда стали бы разъежаться гости,

они долго глядели бы вслед,

желая каждому долгих лет и спокойного сна.

Затем, обнявшись, как добрые друзья,

подняли бы голову к Лучафэрулу

и начали бы читать вечерней звезде

свои стихи:

сначала – Пушкин, потом – Эминеску,

вновь – Эминеску, и опять – Пушкин…

Но эта встреча состоялась лишь сегодня.

Всю ночь молдваский друг

читал мне своего Эминеску,

а я ему – своего Пушкина.

Топоровский Ян. Встреча // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 229.

0
Теги: , , , , ,

Борис Ройтблат

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

Еврейские мастера культуры, науки, политики о Кишинёве.  Источники: фонды еврейской библиотеки им. И. Мангера, интернет.

*********************************************************************************************************************************************

Б О Р И С    Р О Й Т Б Л А Т

 р. 1953

Прозаик, драматург, журналист.

ШАНСОН

Город – это сначала базар.

Это резюме городу. Это либо да, либо оцым – поцым.

Человек имеет право не иметь капризов. Но быть с кайфом на ты – обязан. Положите меня в гроб. Так я дам из гроба свой последний заказ: «Не надо цветы! Пускай на моём гробе стоит м-м-маленькая мисочка. С малосольными огурчиками. С базара города Кишинёва. Чтобы мои похороны — красиво пахли!»

Базар города Кишинёва – это был — таки базар. Это было – да.

В магазинах была Буджакская степь. Но базар – это была территоия рая. О, как это пахло! Запахи базара танцевали па-дэ-дэ с приплясом жока. Я ходил туда по субботам. Там стояли каруцы. Всхрапывали кони. Под ногами шуршукало сено. Зимой пахло особо хорошо. В морозном воздухе трепетали забытые запахи мяса. Шашлыка. Плачинты. Горячих чебуреков. Квашеной капусты. Солёных арбузов. Баклажанов с фаршем.

А малосольные огурчики!

Я брал один огурчик. На пробу. Я съедал этот огурчик. Затем я брал пару огурчиков. На пробу. Торговка смотрела то на меня, то на огурчики. На её губах стояло подозрение. Но я брал четвёртый огурчик. На пробу.

— Мэй! – кричала торговка. – Тут не коммунизм!

— Так это проба! – отвечал я.

— А платить?

— Нет, это не Кишинёв! – кричал я с пятым огурцом во рту. – Это бандитский Чикаго! Нате рубль – но не трогайте мою симпатию к природе!

Ройтблат, Борис. Шансон: рассказ // Ветка Иерусалима, 2000. — № 2. – С. 76 – 77.

 

СЛУЧАЙ БЕРКОВИЧА

Город Кишинёв – это самый упёртый город на планете Земля. Там такое население. Упёртое до полного сюрреализма. Сюр-город…

Там три года жил Пушкин. Но Пушкин про сюр не знал… Пушкин сделал просто. «Проклятый город Кишинёв» — это его строка.

Я не так суров. Я называю город Кишинёв только упёртым. Но – самым упёртым.Есть города, которые стоят на Волге. На Миссисипи. На Pейне. На Темзе.

Город Кишинёв стоит на Быке. Это местная река. Вы когда-нибудь стояли на Быке? Хорошо, берём не нас. Берём тореадоров, которые дразнят быков. Но я не слышал, чтобы тореадоры стояли верхом на быке!

А Кишинёв – стоит.

На Быке.

Это что-то говорит. Это говорит про характер города. Но трижды это говорит про характер местных евреев. Эти люди умеют стоять — на Быке, на быке, на стаде быков…

Тайно люблю евреев города Кишинёва. Но не признаюсь им в этом. На всякий случай. Не поверят. На твоё да они говорят нет. На твоё нет они говорят: «Ла реведере! (До свидания!) Но приходи завтра. Бине аць венит! (Добро пожаловать!)» Такие люди. Упрямые люди. Самые упёртые люди самого упёртого города.

Самые упёртые.

Самого упёртого!..

Ройтблат, Борис. Случай Берковича: Рассказ // Ветка Иерусалима,2000. — № 2. – С. 70.

0
Теги: , , , ,

Рудольф Ольшевский

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

Рудольф ОЛЬШЕВСКИЙ

(наст. фам. Гольдфельд)

1938 —  2003

Поэт, прозаик, журналист, переводчик.

 

СЕРЕБРЯНОЕ СЛОВО

1

Осени серебряное слово,

Облака на небе прошуршат.

Кто услышит — будет околдован,

Замурован в теплый листопад.

Город наш. Он околдован тоже

Тихою осенней красотой.

Добрый вечер, человек прохожий,

Подожди, не торопись, постой!

Оглянись, прислушайся, ты слышишь

Голос долетел издалека:

Это листья шепчутся на крышах

Или это шепчутся века?

 

2

Пять веков. Пожары, грязь и голод,

Звон мечей, колоколов, оков –

Вот твое начало, старый город,

Разноречьем вечный Кишинёв.

Жался к переулку переулок,

Чтобы ближе быть, когда гроза –

Вдруг сверкнут косые сабли турок

Иль татар раскосые глаза.

Но вином ковши врагов не полнят

Мельники, крестьяне, рыбаки.

И твои холмы, наверно, помнят

Штефана отважные полки.

Не в хоромах барских сила крепла.

Бил врагов, любил вино, пахал,

Дважды поднимался ты из пепла –

Мельничными крыльями махал.

 

3

Прошлый век — каруцею

По улочкам мглистым.

Но пахнут революцией

Речи декабристов

Торговый, грязный, грешный

Город мукомольный.

В твоей ночи кромешной –

Речи крамольные.

Еще они запрятаны

За стенами домов.

Еще они с заплатами

Разноцветных снов.

Но зреют пожары рабочей магалы,

Крамолы в лавках старых –

Из-под полы.

И первым снегом колются

Речи декабристов.

На Пушкина косится

Приставленный пристав.

Пусть косится — подкосится,

Придет черед.

Двадцатый век попросится –

Всё перевернет.

 

4

Листьями, листьями

Месяцы кружат.

Выстрелы, выстрелы

Прямо в листопад.

Бендерская, Садовая –

Знамена вразлет,

Над избами бедными

Семнадцатый год

И окна с опаской Открываются в рассвет.

Стучит дверями красный

Солдатский комитет,

И в городской бессоннице

Звенит копытом гулко

Котовского конница

По тихим переулкам.

Натруженный, разбуженный

Звучаньем новых слов,

Возьмешься за оружие,

Подпольный Кишинёв.

 

5

Бродит осень по земному глобусу.

Звезд и листьев первое круженье.

На подножке желтого автобуса

В Кишинёв въезжает воскресенье.

Ходит этот день по главной улице.

Ходит на окраинах под кранами,

К солнцу поднимается и жмурится

Город серебристыми фонтанами.

Переполнен звуками и красками –

Ярких платьев и домов цветенья.

С астрами, с улыбками, с колясками

Город вышел встретить воскресенье.

Ольшевский Рудольф. Серебряное слово // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 139 – 141.

0
Теги: , , , ,