11 июля исполняются 70 лет со дня рождения поэта и прозаика, нашего соотечественника ВИКТОРА ГОЛКОВА. 

Уважаемый Виктор Игоревич! Коллектив библиотеки им. Ицика Мангера поздравляет Вас с днём рождения. Желаем крепкого здоровья, творческого вдохновения, чтобы деятельность приносила успех и удовольствие. Удачи вам во всех ваших творениях и положительной оценки читателей. Мазл Тов!

А вниманию наших читателей предлагаем стихи Виктора Голкова из сборника ПРОЩАЙ, МОЛДАВИЯ  : стихи 12 поэтов / Сост. Э. Ракитская; Худ. Э. Майденберг. – Москва: Летний сад, 2010. – 135 с.: ил. – ISBN 978-5-9875-489-6.

Вспоминаем Союз, вспоминаем,

где — нибудь в Палестине, на дне.

Словно близких своих поминаем…

И увядшая пальма в окне.

Где ты, галстук смешной, пионерский,

мой портфель и учебники в нём?

Я иду в кинотеатр по Бендерской,

опоясанный школьным ремнём.

Значит, это действительно было –

первый класс и последний звонок.

И окликнула мать из могилы:

ты ещё не обедал, сынок.

***

Итак, родиться в Молдавии,

Чтоб душу отдать в Америке,

Где-то в больнице в Бруклине,

От моря невдалеке.

В железной её стерильности

Неуместны истерики,

И вены переплетаются

На пожелтевшей руке.

А может быть, лучше где-нибудь

в израильском поселении

Пулю поймать залётную

по дороге домой.

Услышать во сне тягучее

на древнем иврите пение,

Когда трава пробивается

сквозь ржавый песок зимой.

Но мне бы хотелось всё-таки,

уже ни о чём не ведая,

Заснуть на Скулянском кладбище,

где не хоронят давно.

Трава там почти до пояса.

У памятника беседуя,

Присядут два молдаванина

и выпьют своё вино.

***

Не пишется – такая пустота.

Кромешный зной, последняя черта.

И рокового времени приметы,

кровавый бред впитавшие газеты.

Готов ли к смерти? К жизни не готов,

и сниться мне ночами Кишинёв.

Прозрачный воздух, озера пятно,

его поверхность, сердцевина, дно.

Тот переулок, где пришлось родиться,

и парк, в котором можно заблудиться.

Спешу домой, где точно – мать с отцом,

чтоб с ними перекинуться словцом.

***

Не уходит в туман электричка,

и деревья не стынут в снегу.

Взгляд твой тяжкий и хмурый,

москвичка,

равнодушно принять не могу.

Ностальгия нахлынула снова,

то же самое было со мной,

Помню чёрную ночь Кишинёва

и каштан возле дома весной.

Я твой брат по изгнанью и вере,

по земле, что горит на весу.

Безнадёжное чувство потери,

как и ты, молчаливо несу.

***

Неизвестный Кишинёв,

Странные, чужие взгляды.

Он воскрес из мертвецов

И восстал после распада.

Ни знакомых, ни  родни,

Ни товарищей по школе.

Только тополи одни

Светятся в своём раздолье.

И до глупости близка

Та же ржавая калитка.

И скребётся у виска

Счастье – слабая попытка.

***

Я ощутил родство между собой

и кладбищем еврейским в Кишинёве,

как будто пробудился голос крови

и взвыл Иерихонскою трубой.

И Театральный переулок мой

забыть навечно не хватает силы:

кружат над ним знакомые могилы,

как ласточки — и летом и зимой.

Из эмигрантской дали грозовой

спускаюсь вниз – по снам, как по ступеням,

в осенний сад,

к таинственным растеньям,

где не поймёшь, кто мёртвый, кто живой.