Категория Chisinaul evreiesc * Еврейский Кишинев

Хаим Нахман Бялик

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

ХАИМ НАХМАН БЯЛИК

           1873 — 1934

Поэт и прозаик, классик современной поэзии на иврите, автор поэзии на идише.

СКАЗАНИЕ О ПОГРОМЕ

…Встань, и пройди по городу резни,

И тронь своей рукой, и закрепи во взорах

Присохший на стволах и камнях и заборах

Остылый мозг и кровь комками: то — они.

Пройди к развалинам, к зияющим проломам,

К стенам и очагам, разбитым словно громом:

Вскрывая черноту нагого кирпича,

Глубоко врылся лом крушительным тараном,

И те пробоины подобны черным ранам,

Которым нет целенья и врача.

Ступи — утонет шаг : ты в пух поставил ногу,

В осколки утвари, в отрепья, в клочья книг:

По крохам их копил воловий труд — и миг,

И все разрушено…

И выйдешь на дорогу —

Цветут акации и льют свой аромат,

И цвет их — словно пух, и пахнут словно кровью;

И на зло в грудь твою войдет их сладкий чад,

Маня тебя к весне, и жизни, и здоровью ;

И греет солнышко, и, скорбь твою дразня,

Осколки битого стекла горят алмазом —

Все сразу Бог послал, все пировали разом :

И солнце, и весна, и красная резня !

 

Но дальше. Видишь двор ? В углу, за той клоакой, —

Там двух убили, двух : жида с его собакой.

На ту же кучу их свалил один топор,

И вместе в их крови свинья купала рыло.

Размоет завтра дождь вопивший к Богу сор,

И сгинет эта кровь, всосет ее простор Великой пустоты бесследно и уныло —

И будет снова все попрежнему, как было…

 

Иди, взберись туда, под крыши, на чердак :

Предсмертным ужасом еще трепещет мрак,

И смотрят на тебя из дыр, из теней черных

Глаза, десятки глаз безмолвных и упорных.

Ты видишь? То они. Вперяя мертвый взгляд,

Теснятся в уголке, и жмутся, и молчат.

Сюда, где с воем их настигла стая волчья,

Они в последний раз прокрались — оглянуть

Всю муку бытия, нелепо-жалкий путь

К нелепо-дикому концу, — и жмутся молча,

И только взор корит и требует : За что ? —

И то молчанье снесть лишь Бог великий в силах!.,

 

И все мертво кругом, и только на стропилах

Живой паук : он был, когда свершалось то, —

Спроси, и проплывут перед тобой картины :

Набитый пухом их распоротой перины

Распоротый живот — и гвоздь в ноздре живой ;

С пробитым теменем повешенные люди ;

Зарезанная мать, и с ней, к остылой груди

Прильнувший губками, ребенок ; — и другой,

Другой, разорванный с последним криком «мама!» –

И вот он — он глядит, недвижно, молча, прямо

В Мои глаза и ждет отчета от Меня…

И в муке скорчишься от повести паучьей,

Пронзит она твой мозг, и в душу, леденя,

Войдет навеки Смерть… И, сытый пыткой жгучей,

Задушишь рвушийся из горла дикий вой

И выйдешь — и земля все та же, — не другая,

И солнце, как всегда, хохочет, изрыгая

Свое ненужное сиянье над землей…

 

И загляни ты в погреб ледяной,

Где весь табун, во тьме сырого свода,

Позорил жен из твоего народа —

По семеро, по семеро с одной.

Над дочерью свершалось семь насилий,

И рядом мать хрипела под скотом :

Бесчестили пред тем, как их убили,

И в самый миг убийства… и потом.

И посмотри туда : за тою бочкой,

И здесь, и там, зарывшися в сору,

Смотрел отец на то, что было с дочкой,

И сын на мать, и братья на сестру,

И видели, выглядывая в щели,

Как корчились тела невест и жен,

И спорили враги, делясь, о теле,

Как делят хлеб, — и крикнуть не посмели,

И не сошли с ума, не поседели

И глаз себе не выкололи вон

И за себя молили Адоная !

И если вновь от пыток и стыда

Из этих жертв опомнится иная —

Уж перед ней вся жизнь ее земная

Осквернена глубоко навсегда ;

Но выползут мужья их понемногу —

И в храм пойдут вознесть хваленья Богу

И, если есть мене ними к о г а н и м,

Иной из них пойдет спросить раввина :

Достойно ли его святого чина,

Чтоб с ним жила такая, — слышишь? с ним!

И все пойдет, как было…

 

И оттуда

Введу тебя в жилья свиней и псов :

Там прятались сыны твоих отцов,

Потомки тех, чей прадед был Иегуда,

Лев Маккавей, — средь мерзости свиной,

В грязи клоак с отбросами сидели,

Гнездились в каждой яме, в каждой щели —

По семеро, по семеро в одной…

Так честь Мою прославили превыше

Святых Небес народам и толпам :

Рассыпались, бежали, словно мыши,

Попрятались, подобные клопам,

И околели псами …

Сын Адама,

Не плачь, не плачь, не крой руками век,

Заскрежещи зубами, человек,

И сгинь от срама !

 

Но ты пойдешь и дальше. Загляни

В ямской сарай за городом у сада —

Войди туда. Ты в капище резни.

В угрюмой тьме коробится громада

Возов, колес, оглоблей там и тут —

И кажется зловещим стадом чуд :

То словно спят вампиры-великаны,

До устали пресыщены и пьяны

От оргий крови. Ссохся и прирос

Мозг отверделый к спицам тех колес,

Протянутых, как пальцы, что, напружась,

Хотят душить. Кровавое, в дыму,

Заходит солнце. Вслушайся во тьму

И в дрожь бездонной тайны : ужас, ужас

И ужас бесконечно и навек…

Он здесь разлит, прилип к стенам досчатым,

Он плавает в безмолвии чреватом —

И чудится во мгле из под телег

Дрожь судорог, обрубки тел живые,

Что корчатся в безмолвной агонии, —

И в воздухе висит последний стон —

Бессильный голос муки предконечной —

Вокруг тебя застыл и реет он,

И смутной скорбью — скорбью вековечной

Кругом дрожит и бродит тишина…

Здесь Некто есть. Здесь рыщет Некто черный –

Томится здесь, но не уйдет, упорный ;

Устал от горя, мощь истощена,

И ищет он покоя — нет покою ;

И хочет он рыдать — не стало чем,

И хочет взвыть он бешено — и нем,

Захлебываясь жгучею тоскою ;

И, осеня крылами дом резни,

Свое чело под крылья тихо прячет,

Скрывает скорбь очей своих, и плачет

Без языка .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

… И дверь, войдя, замкни,

И стань во тьме, и с горем тихо слейся,

Уйди в него, и досыта напейся

И на всю жизнь им душу наводни,

Чтоб, дальше — в дни, когда душе уныло

И гаснет мощь — чтоб это горе было

Твоей последней помощью в те дни,

Источником живительного яда, —

Чтоб за тобою злым кошмаром ада

Оно ползло, ползло, вселяя дрожь ;

И понесешь в края земного шара,

И будешь ты для этого кошмара

Искать имен, и слов, и не найдешь…

 

Иди на кладбище. Тайком туда пройди ты,

Никем не встреченный, один с твоей тоской ;

Пройди по всем буграм, где клочья тел зарыты,

И стань, и воцарю молчанье над тобой.

И сердце будет ныть от срама и страданий —

Но слез гебе не дам. И будет зреть в гортани Звериный рев быка, влекомого к костру, —

Но я твой стон в груди твоей запру…

Так вот они лежат, закланные ягнята.

Чем Я воздам за вас, и что Моя расплата?!

Я сам, как вы, бедняк, давно, с далеких дней —

Я беден был при вас, без вас еще бедней ;

За воздаянием придут в Мое жилище —

И распахну Я дверь: смотрите, Бог ваш —нищий!..

 

Сыны мои, сыны ! Чьи скажут нам уста,

За что, за что, за что над вами смерть нависла,

Зачем, во имя чье вы пали ? Смерть без смысла,

Как жизнь — как ваша жизнь без смысла прожита…

Где ж Мудрость вышняя, божественный Мой Разум ?

Зарылся в облаках от горя и стыда…

Я тоже по ночам невидимо сюда

Схожу, и вижу и х Моим всезрящим глазом,

Но — бытием Моим клянусь тебе Я сам —

Без слез. Огромна скорбь, но и огромен срам,

И что огромнее— ответь, сын человечий!

Иль лучше промолчи… Молчи! Без слов и речи

Им о стыде Моем свидетелем ты будь

И, возвратясь домой в твое родное племя.

Снеси к ним Мой позор и им обрушь на темя.

И боль Мою возьми и влей им ядом в грудь!

И, уходя, еще на несколько мгновений

Помедли : вкруг тебя ковер травы весенней,

Росистый, искрится в сияньи и тепле.

Сорви ты горсть, и брось назад над головою.

И молви : Мой народ стал мертвою травою,

И нет ему надежды на земле.

 

И вновь пойди к спасенным от убоя —

В дома, где молится постящийся народ.

Услышишь хор рыданий, стона, воя,

И весь замрешь, и дрожь тебя возьмет :

Так, как они, рыдает только племя,

Погибшее навеки — навсегда…

Уж не взойдет у них святое семя

Восстания, и мщенья, и стыда,

И даже злого, страстного проклятья

Не вырвется у них от боли ран…

О, лгут они, твои родные братья,

Ложь — их мольба, и слезы их — обман.

Вы бьете в грудь, и плачете, и громко

И жалобно кричите Мне: грешны…

Да разве есть у праха, у обломка,

У мусора, у падали вины ?

Мне срам за них, и мерзки эти слезы !

Да крикни им, чтоб грянули угрозы

Против Меня, и неба, и земли, —

Чтобы, в ответ за муки поколений,

Проклятия взвилися к горней сени

И бурею престол Мой потрясли I

Я для того замкнул в твоей гортани,

О человек, стенание твое :

Не оскверни, как т е, водой рыданий

Святую боль святых твоих страданий,

Но сбереги нетронутой ее.

Лелей ее, храни дороже клада

И замок ей построй в твоей груди,

Построй оплот из ненависти ада —

И не давай ей пищи, кроме яда

Твоих обид и ран твоих, и жди.

И выростет взлелеянное семя,

И жгучий даст и полный яду плод —

И в грозный день, когда свершится время,

Сорви его — и брось его в народ !

 

Уйди. Ты вечером вернись в их синагогу :

День скорби кончился — и клонит понемногу

Дремота. Молятся губами кое-как,

Без сердца, вялые, усталые от плача :

Так курится фитиль, когда елей иссяк,

Так тащится без ног заезженная кляча…

Отслужено, конец. Но скамьи прихожан

Не опустели : ждут. А, проповедь с амвона !

Ползет она, скрипит, бесцветно, монотонно,

И мажет притчами по гною свежих ран,

И не послышится в ней Божиего слова,

И в душах не родит ни проблеска живого.

И паства слушает, зевая стар и млад,

Качая головой под рокот слов унылых:

Печать конца на лбу, в пустынном сердце чад,

Сок вытек, дух увял, и Божий взор забыл их…

 

Нет, ты их не жалей. Ожгла их больно плеть —

Но с болью свыклися, и сжилися с позором,

Чресчур несчастные, чтоб их громить укором,

Чресчур погибшие, чтоб их еще жалеть.

Оставь их, пусть идут — стемнело, небо в звездах.

Идут, понуры, спать — спать в оскверненных гнездах, —

Как воры, крадутся, и стан опять согбен,

И пустота в душе бездоннее, чем прежде ;

И лягут на тряпье, на сброшенной одежде,

Со ржавчиной в костях, и в сердце гниль и тлен…

 

А завтра выйди к ним : осколки человека

Разбили лагери у входа к богачам,

И, как разносчик свой выкрикивает хлам,

Так голосят они : «Смотрите, я — калека !

Мне разрубили лоб ! Мне руку до кости !»

И жадно их глаза — глаза рабов побитых —

Устремлены туда, на руки этих сытых,

И молят : «Мать мою убили — заплати !»

 

Эй, голь, на кладбище ! Отройте там обломки

Святых родных костей, набейте вплоть котомки

И потащите их на мировой базар

И ярко, на виду, расставьте свой товар :

Гнусавя нараспев мольбу о благостыне,

Молитесь, нищие, на ветер всех сторон

О милости царей, о жалости племен —

И гнийте, как поднесь, и клянчьте, как поныне!..

 

Что в них тебе ? Оставь их, человече,

Встань и беги в степную ширь, далече :

Там, наконец, рыданьям путь открой,

И бейся там о камни головой,

И рви себя, горя бессильным гневом,

За волосы, и плачь, и зверем вой —

И вьюга скроет вопль безумный твой

Своим насмешливым напевом…

1904 г.

Сказание о погроме // Бялик Х.Н. Стихи и поэмы / Пер. Вл. Жаботинский, Ю. Балтрушайтис, В. Брюсов, В. Иванов, О. Румер, Ф. Сологуб, Л. Яффе. – Тель-Авив: Двир, 1990. – С.90 – 98.

0
Теги: , ,

Гилель Бутман

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

ГИЛЕЛЬ БУТМАН

р. 1932 

Один из основателей сионистского движения,организатор нелегальных ульпанов, учитель иврит,инициатор «Операции свадьба» и ее организатор на начальной стадии.

 

Кишинёвская тюрьма – комплекс приземистых зданий, образующих большой внутренний двор. Тюрьма построена, по словам местных зэков, ещё в 18 веке при царице Екатерине II. Тогда, в золотой век дворянства, край этот был завоёван и тюрьма – первое, что принесла Россия в Молдавию.

Меня спускают в подземный этаж. Ведут по какому-то древнему подземному коридору. С левой стороны огромные деревянные двери, во всю ширину дверей – толстая металлическая скоба. Над скобой болтается огромный амбарный замок. Между дверьми расстояние в несколько раз больше, чем в Ленинграде. Значит, стены здесь ещё толще. Всё старино, массивно, диковинно. Впечатление, что это недавно раскопанные старинные конюшни или амбары.

Бутман, Гилель. Время молчать и время говорить. – Иерусалим: Библиотека-Алия, 1984. – С. 166 – 186. [Кишинёвская тюрьма]

0

Лев Беринский

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

ЛЕВ  Б Е Р И Н С К И Й

р.  1939

Поэт

СТАРАЯ ТАБАКАРИЯ

Старая Табакария! А в конце той коротенькой улочки – «Штранд Бивол», он же водный бассейн «Локомотив», с утра до полуночи полный смеха, музыки, гула танцплощадки! И – каким это образом? – унаследовавший наш домашний адрес, в мое время белилами довоенной еще поры по-нерусски намалеванный у нас над калиткой, буква в буквочку – Tabacaria Veche 23! Да, именно на этой кишиневской окраине и на этой, с позволения сказать, улице, и в халупе под именно этим номером я рос и записывал свои первые вирши, из которых что-то (с упоминанием Ленина и Сталина) и неким казусным образом, было напечатано в «Юном ленинце». Соавтором стишка почему-то оказался друг мой Валерка Гажа, что, по правде сказать, мне тайно делало честь… Сочинял он куда красивей меня, до сих пор не забылась очаровательная строчка из стихотворения этого ныне известного кинорежиссера Валериу Гажиу о недавнем тогда пуске (в октябре 1949 г.) нового вида городского транспорта: «Троллейбус комфортабельный идет»./…/ Летом 46-го я с большой неохотой побрёл за отцом, когда спросил: «Льовочке, ты хочешь мит мир пойэхать ыф Кишыньов? И мы там будим спать у дядя Арл, а мой сестра Сурка – жена у него, и она нас хорошо накормит, а он вобшэ хороший человек, а столер, ну, делает кровати, шофэс, бенклэх, тумбэчкис и вус ди вылст… Не помню, чем мы добирались, полагаю – поездом, но задним числом знаю, что вокзала (в войну разбомбленного) определенно не было, пленные немцы строили его потом еще несколько лет. Не было там и пешеходного моста через железную дорогу (возведенного году в 54-м) – только обычный шлагбаумный переезд, который мы с отцом, озираясь по сторонам, перешли, и он тут же стал искать глазами, у кого бы осведомиться, а мне объяснил: – Мине дали один адрес, где можно снимать квартира, я хочу, чтобы ты пошел ыф школа ыф Кишиньов, а ни ыф том деревня. Вот там сидит один старый иврей, может быть, что он знает. Улица была обжита и заставлена старыми саманными кэсуцами только с левой стороны дороги за переездом, оставшимся у нас за спиной, – щебенка, вся в свежих лошадиных яблоках, тянулась к дальним, сплошняком зеленым холмам без позднейших труб и построек – и только прямо по направлению взгляда повисала в той зелени белая пауза, проплешина с высоченным тополем, одиноким и полуреальным, как на картине Дали лет через тридцать. В ближней перспективе, минутах, может в десяти и без спешки, дорога огибала справа какой-то деревянный синий портал с расположившейся на самом верху огроменной лодкой или, пожалуй, катером, тоже синим-пресиним. Там, на водном бассейне «Локомотив» – «Штранд Бивол» называли его еще по-довоенному, – я, учась плавать, утону через пару лет, просто тихо улягусь на дно, а Мишка Данилов – углядев с берега – чудом, в мощных несколько взмахов подоспеет и добудет, вытащит меня к жизни. Эх, почему я не скульптор! Или хоть пластилин мять бы с толком умел. Бросил бы эту я писанину, вылепил двор бы тот на отчалившей в вечность планете (да еще 10-ю школу с фигурками Шурки Крыштула, Павлика Осмольца, братьев Бейлиных; также: холм с лицом Оли Свидерской по дороге из Чечулен в монастырь Хынку – всесоюзную здравницу «Кодры» – в ту одинокую мою осень после нашего с ней лета в пропахших шалфеем и мятой Мунчештах; также: всю – единственную из трех-четырех моих – родину: бессарабское детство и первый звон юности, и горький вкус ранней молодости. Я бы отдельной выставкой вам представил «Штранд Бивол»: Strand (знаю теперь) – это «пляж» по-немецки, а Bivol – довоенный, точней, досоветский владелец бассейна, самого на ту пору в Европе большого, говорили, водного бассейна под открытым небом. Почти сразу после войны перед фасадом этого бассейна «Локомотив» на потресканной старой бетонной площадке торчала уже к году, примерно, сорок седьмому осыпающаяся побелкой статуя Ленина, вокруг которой я в редкий летний день не совершал нескольких сотен кругов на самокате. Во всем нашем «спальном», как сказали бы теперь, а тогда – «вымиральном» от голода районе Табакария ни малейшего, кроме того под Лениным, асфальтированного лоскутка земли не было. Вот на этой табакарийской махале, в этом дворе, в одной из лачуг его я провел свое детство, целыми днями и до полуночей, пока танцы на бассейне не закончатся, слушал музыку всех времен, наречий и жанров, нещадно страдал до утра, влюбляясь то в Лилю Вертейко в 49-м, то в Надю Мельникову – еще до Лили, а уж после – в матерщинницу Нельку Катникову и оторву Нельку Воробьеву в 50-м, в Раю Герман – уже классе в седьмом, там же «дебютировал в литературе», в «Юном ленинце», по совету Риты Слуцкой, литконсультантши… И там же – рос мой младший братишка, там родилась сестра моя Сима, виолончелистка… Старая Табакария, позже – уже без нас там – переименованная – в Бассейную, а ныне – как видно из рекламы «Фламинго» – снова в Тэбэкэрие Bеке, с тем узурпированным, но всё же нетленным номером 23. <…>

0

Эфраим Баух

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

БАУХ

ЕФРЕМ ИСААКОВИЧ

р. 1934

Писатель, поэт, переводчик, журналист, общественный деятель.

В Кишинёве все новшества уживаются рядом: часть кладбища от улицы Зелёной – парк, закусочные, часть – закрытый тенисный корт для местных высоких начальников, чтоб мозг совсем не зарос жиром, часть отдана воинской части, даже забор из надгробных плит соорудили: идёшь, читаешь на иврите глубоко врезанные в камень имена – «Авраам», «Ицхак», «Иаков»… Вечные клейма Адонаи.

Рабочие посёлка Боюкань пробили ограду, протоптали дорожки через верхнюю, ещё существующую часть кладбища, чтоб короче была дорога вниз, на Скулянку. В полуразрушенной часовенке с остатками мавританских окон, где обмывали покойников, пьяницы играют в карты, воры прячут ворованное, проститутки принимают клиентов…

Беспамятство продолжается…

Как бы не завершившись длится и длится Катастрофа: начали с выкорчёвывания живьём шести миллионов, выкорчёвывают уже и мёртвых, да и саму память о них.

Не знающее снихождения Время превратит в ещё один лой удобрения всю эту беспамятно пузырящуюся жизнь с потугами на вечность. И опять, как динственный признак длящейся цивилизации, обнаружат обломки Божьей памяти, из которых варвары пытались, очевидно, сторить примитивные сооружения, скорее всего отхожие места…

Обломки с надписями…

Авраам… Ицхак… Иаков…

Страшны твои пути, Адонаи…

Где они, воинствующие атеисты, при народе расстреливающие иконы: глядите, тёмные, не поражает нас гром Господень…

И пепла от них не осталось…

Церкви под склады и хранилища.

Синагоги под спортивные залы и театры. Балкон, где молились женщины, теперь – балкон театральный, а в спортзале – место для зрителей. Место, где хранились священные книги, пел кантор, теперь – сцена. Навесили декорации, приделали колосники, подкрепили фундамент, каждый раз штукатурят стены, да всё же торчит предательски угол «Маген-Давида»…

Спятивший актёр Кишинёвского русского театра (здание бывшей синагоги) рассказывает в страхе: неладное что-то творится в уборных, за кулисами – ни с тог, ни с сего падают декорации, слышатся голоса, то ли плач, то ли пение, кто-то, как тень, ходит, раскачивается, бормочет. Ткнёшь – а это край декорации или занавеса… Один раз явственно слышал…

Будьте вы прокляты…

Месту быть пусту.

Баух, Ефрем. Камень Мория. – Иерусалим: Мория, 1982. – с. 95 – 97.

 

0

Иосиф Балцан

04.12.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

ИОСИФ БАЛЦАН

1923 — 1975

Поэт 

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТОЕ АВГУСТА

 

Нас охватил садов и пепла

запах,

Когда вошли мы с боем в

Кишинёв.

А он сынам указывал на Запад

Руками искалеченных домов.

 

Мы на пороге увидали снова

Родных людей

В неповторимый час.

И на поргое жизни

Вся Молдова

Встречала нас

И провожала нас.

 

Молдавский виноград созрел до

срока,

До срока в бочках он

перебродил,

Чтоб угостить бойца,

Что шел с Востока

И что на Запад дальше уходил.

1944 г.

Балцан, Иосиф. Двадцать четвёртое августа // Балцан Иосиф. Стихи. – К.: «Шкоала Советикэ», 1955. – С. 66.

 

ПАМЯТНИК ПУШКИНУ

 

То было в годы горя и бесправия,

Ярмо захватчиков душило нас,

Но знала борющаяся Молдавия:

Торопят братья избавленья час.

 

Вся вражья свора, будто с цепи спущена,

Терзала Кишинёв… Но в том аду

Для нас надежда – памятником Пушкину

Сияла гордо в городском саду.

 

И в дни, когда, казалось, погибаем мы,

Нам говорил его открытый взгляд:

Друзья и братья, будьте несгибаемы,

На помощь вам спешит ваш старший брат…

 

И люди шли к нему, как на свидание,

Шли со своей любовью и тоской,

И уходили, чтобы неустаннее

Разить врага окрепшею рукой.

 

Враг понимал, какой для нас реликвией

Был этот бюст, и что простой на вид

Нам русский образ гения великого

О родине советской говорит…

 

И в страхе перед всем живым и мыслящим,

Решили генералы, наконец:

Забить тот ямб, что на граните высечен,

Дабы ничьих он не смущал сердец!

 

В святые строки бьет топор неистово,

Палач спешит срубить остатки слов…

Но разве срубишь солнце с неба чистого?

Из сердца разве вырубишь любовь?

 

Врагами осквернённое сокровище,

Нам памятник ещё дороже стал.

Вновь самовластья гнусное чудовище

На поединок Пушкин вызывал!

 

А нам он взглядом говорил попрежнему:

Мужайтесь, наши братья и друзья!

Горит Восток, на нем уже забрезжила

Освобожденья вашего заря…

Балцан, Иосиф. Памятник Пушкину. // Балцан Иосиф. Стихи. – К.: «Шкоала Советикэ», 1955. – С.71 – 72.

0