Категория Chisinaul evreiesc * Еврейский Кишинев

27.02.2018 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRO  Нет комментариев

*************************************************************************************************************

Pe această pagină vor fi postate cugetări, fragmente din opera artistică, versuri ale scriitorilor, poeților, altor personalități notorii – evrei despre Chișinău. Sursa: colecția bibliotecii ”I. Mangher”, surse internet

***************************************************************************************************************

IOSIF BALȚAN

1923 —1975 

poet

 

MONUMENTUL LUI  PUŞKIN

Era în anii negri ai ocupaţiei,

În anii grelei noastre pătimiri, —

Lupta Moldova şi ştia că fraţii ei

Zoresc momentul marii izbăviri.

Cînd Chişinăul meu, robit de duşmani,

Gemea în chin sub jug cotropitor,

În bustul din grădină al lui Puşkin

Vedeam simbolul altui viitor.

Şi ne spunea privirea lui adîncă,

În zilele, cînd era mai greu:

”Prieteni scumpi,

fiţi neclintiţi ca stînca,

V-a ajuta frăţesc norodul meu”.

Şi oamenii veneau ades la dînsul

Şi îl priveau cu drag şi cu alean,

Şi se porneau cu vrere mai aprinsă

Să lupte cu nemernicul duşman.

Iar supostaţii pricepeau, se vede că,

De ce ni – i scump modestu-acesta bust,

Ei pricepeau că Patria Sovietică

Noi o vedem în cîntăreţul rus.

Cu-nverşunarea urii şi aquot;sans-serif fricii

Călăii crunţi poruncă-atunci au dat,

Şi au început slugoii să despice

Măreţul iamb pe postament săpat.

Vrăjmaşe mîni au ridicat topoarele

Şi au lovit în versurile sfinte,

Dar nu poţi zmulge din înalturi soarele

Şi nici ce-i drag din inimă şi minte.

Mai scump ne devenise monumentul,

El – pîngărit – era şi mai măreţ,

Mai dîrz, mai neclintit stătea poetul

Şi îi sfida pe duşmani cu dispreţ.

Iar nouă ne spunea atunci privirea – i:

Să fiţi ne – nduplicaţi pîn – la sfîrşit,

De – acu – i aproape ceasul dezrobirii, —

De – acolo vine, de la răsărit!

1949

Balţan, Iosif. Monumentul lui Puşkin // Balţan I. Versuri. – Ch. : Literatura artistică, 1983. – P. 37 – 38.

 

24 AUGUST

August al lui patruzeci şi patru,

Proslăvit vei fi de noi pe veci,

Dezrobirea ta, iubită vatră,

Este sărbătoarea Patriei întregi.

Chişinăul ars ne-a întîlnit

Cu braţele ciunte ale caselor,

Ne chema oraşul dezrobit:

—          Să mă răzbunaţi, ostaşilor!

Şi ieşeau oamenii pe praguri, —

Fericirea lor cum s-o descrii? –

Şi ieşea Moldova mea întreagă

Să salute mîndrele oştiri.

Ea în anii grei de chin şi zbucium

A avut atîtea de – ndurat,

O plesneau crunt vrăjmaşe biciuri

Dar ea capul nu şi l-a plecat.

Ura sfîntă clocotea în piepturi

Şi lovea amarnic pe duşmani,

Şi săreau eşaloanele –n noapte

Şi Moldova mea se răzbuna.

Şi era acuma bucuria

Mai adîncă, mai înălţătoare,

Pentru că credinţa şi tăria

S-au călit prin marea încercare.

Se părea că poama rumenită

S-a copt mai devreme — n vii,

Ca din vinul viei dezrobite

Să cinstească ostaşii care vin.

Şi tanchistul tînăr din Reazani,

Şi tunarul de la Leningrad,

Au intrat cu lupte – n Boiucani

Şi Munceştii au eliberat.

Ajutorul, care l-ai primit

N-ai să-l uiţi nicicînd, Moldovo,

Azi poporul tău dezrobit

Îşi zideşte statul său slobod.

Azi Moldova – n sînul marii Patrii

Creşte şi — nfloreşte neîncetat,

August a lui patruzeci şi patru

Veşnic străluci – va slava ta!

1944

 

 Balţan, Iosif. 24 august // Balţan I. Versuri. – Ch. : Literatura artistică, 1983. – P. 18 – 19.

 

Efim Crimerman. Foto. S. Musteață — europalibera.org

 

Efim CIUNTU

Crimerman

n. 1932

ULTIMUL TRAMVAI

Muz. D.Gheorghiță

Tramvaiul nu mai sună de departe

Și parcă nu-i ceva-n orașul meu,

S-a dus din tinerețea mea o parte

Cu ultimul tramvai din Chișinău…

Acest tramvai la colț avea oprire,

Cu el întîi la școală m-am pornit,

El m-a adus la prima întîlnire

Și m-a întors pe viață-ndrăgostit.

Cu acest tramvai în haină militară,

Eu am plecat să-nving ori ca să mor…

Și din Europa, noaptea, de la gară

El m-a adus acasă-nvingător.

Azi lunecă pe străzile-asfaltate

Mașinile orașului meu nou,

Noi ne grăbim spre țărmuri minunate,

S-a dus pe veci tramvaiul în depou…

Iar viața chiamă, chiamă mai departe

Și de tramvai n-ai cînd să-ți pară rău…

S-a dus din tinerețea mea o parte

Cu ultimul tramvai din Chișinău.

ULTIMUL TRAMVAI. Versuri E.Ciuntu (Crimerman); muz. Dumitru Gheorghiță. // Gheorghiță D. Sărbătoreasca. Ch., 1977, p. 109.

 

Liviu DELEANU

(Lipa CLIGMAN)

1911 – 1967

Poet, jurnalist

 

CHIŞINĂU

Şi florile şi-azurul ţi-s veşmînt,

Frumos lăcaş al cînturilor mele,

Oraşule, ce nu pot să te cînt

Decît de sus, urcat şi eu pe schele.

Îi-n largul adierelor de vînt,

Şi-n calda fîlfîire de drapele,

Tu te înalţi din piatră şi pămînt

Cu umerii spre soare şi spre stele.

Iar Lenin, sus pe roşul pedestal,

Se simte ca-n oraşul său natal

În tinereţea străzilor bătrîne.

Şi cu nespusă dragoste-n priviri

El îţi mîngîie noile zidiri

Durate cu ferestrele spre mîine.

Deleanu, Liviu. Chişinău // Deleanu L. Versuri. – Ch.: Cartea Moldovenească, 1967. – P. 122. (colecţia ”Aurora”).

 

CHIȘINĂU – 500

Ce fac clasicii în parc,

Noaptea, pe-ndelete?

Stau cu taina la taifas

Și cu luna-n plete.

Stau s-asculte sub copaci

Timpul fără moarte,

Timpul parcă slovenit

Dintr-o veche carte.

Și văd surii cărturari

Vechile fundacuri

Ale tîtgului fundat

Ice de cinci veacuri.

Văd cum vodă Ștefan cel

Marele pre nume

Stă în sceptru rezemat,

Cunoscut de-o lume.

Iar cu sabia la șold

Grig. Cotovschi pare

A fi ca un Făt-Frumos,

Precum stă călare.

Că-i durată ca-n povești

Noua-i ctitorie…

Și dau clasicii în parc

Altei cărți cetire.

Deleanu, Liviu. Chişinău -500// Deleanu, Liviu. Scrieri.Ch., 1976, vol.1, p. 528-529.

EȘTI UN ORAȘ DE VISĂTORI

 

Frumos acum ca niciodată

Pe strămoșescul tău meleag,

Îți dărui dragostea mea toată,

Oraș al visului meu drag.

Tu știi să dai tovărășește,

Iubirii mele – nou temei

Și-n tine inima-ți urzește

Romanticul lăcaș al ei.

Refren:

Chișinău, Chișinău,

Verdele făgaș al tău

E cuibul dorurilor mele

Durat spre soare și spre stele.

Dac-ai ști cît de mult te-ndrăgesc,

Chișinău – oraș tineresc!

Cu străzi și parcuri minunate,

Precum o urbe din povești,

Tu porți cinci secole în spate

Și totuși nu îmbătrînești.

Ci ca un cuib al tinereții

Sub pomii tăi fremătători,

Aflat în tot tumultul vieții

Ești un oraș de visători.

Ești un oraș de visători// Deleanu, Liviu. Scrieri.Ch., 1976, vol.1, p. 586.

 

NOCTURNĂ AUTUMNALĂ

Auzi? Cad frunzele grămadă

Ca-ntr-o baladă

Din Rimskii – Korsakov sau List.

Şi-n noaptea trează

Luceferii tîrzii dansează

Pe movul Lac Comsomolist.

Copacii-s fără pelerine…

Şi două lebezi ca de nea

Plutesc ca două balerine

Pe unduita pardosea.

Aşa-şi începe toamna balul…

Iar luna-n albu-i travesti

Îşi scoate de pe faţă voalul

Şi ne surîde din vecii.

Deleanu, Liviu. Nocturnă autumnală // Deleanu L. Versuri. – Ch.: Cartea Moldovenească, 1967. – P. 170. (colecţia ”Aurora”)

PEISAJ  HIBERNAL

Locuesc pe Bulevardul Tinereţii…

Îi într-o noapte, cînd nămeţii

Acoperiră-ntreaga stradă,

Căci reci vîrtejuri de zăpadă

Vuiau şi şuierau buimace,

Sub zdrenţuroasele cojoace

Ale copacilor zburliţi

Văzui cum doi îndrăgostiţi

Sfidau viforniţa nebună

Stînd sub ninsoare – ca sub lună.

Pe mine vremea viscoloasă

Sufla şi mă gonea spre casă…

Iar ei sub crengile zbătute

Rămaseră să se sărute

Cu ochii doldora de vise

Şi gulerele larg deschise

În albul fulgilor alai,

Întocmai ca în luna mai,

Cînd dă în floare toată firea…

Şi m-am gîndit că denumirea

Ce-o poartă noua stradă-a mea

E-ndreptăţită-ntrucîtva.

Deleanu, Liviu. Peisaj hibernal // Deleanu L. Poezii. – Ch.: Hyperion, 1991. – P. 150 – 151.

 

STRADA MEA

Strada mea

E fostă mahala,

O fostă fundătură murdară

Cu garduri strîmbate-n afară

Şi cu vechi cocioabe de lut

Care-au zăcut

Adînc aici cufundate

În gropi şi în gloduri uscate.

Ici-colo se tăvălea

Cîte-o potcoavă,

Cîte-o pingea.

Şi fiecare perete

Purta înverşunata pecete

A timpului său împlinit.

Pînă cînd mahalaua a murit.

A murit fără o floare

La înmormîntare…

Şi-n locul ei

A prins temei

Acolo, Bulevardul Tinereţii –

Unde în numele vieţii

Şi a veşnicei ei înnoiri

Printre noile clădiri,

Veche, întru toată dreptatea,

N-a rămas decît ”Maternitatea”.

Deleanu, Liviu. Strada mea // Deleanu L. Versuri. – Ch.: Cartea Moldovenească, 1967. – P. 178. (colecţia ”Aurora”).

 

TE SALUT, CHIȘINĂU!

            Muz. Oleg Negruți

 

Te salut, Chișinău!

Rupt ca din soare,

Mîndru pe făgașul tău,

N-ai asemănare.

Ridicat mereu pe schele,

Pari o urbe din povești –

Și ești sediu vieții mele

De avînturi tinerești.

Ție, drag Chișinău,

Îți cînt iubirea,

Căci răsari din cîntul meu,

În toată strălucirea!

Te salut, Chișinău!

Inimi deschise

Bat fierbinți în pieptul tău,

Ca-ntr-un cuib de vise.

Printre noile cvartale

Crești, mîndrețe de oraș,

Iar în parcurile tale

Îi ești dragostei sălaș.

Dragul meu, Chișinău!

Cît mi-e de bine

Cînd sub largul cer al tău

Iubesc și cînt cu tine.

Te salut, Chișinău // Deleanu, Liviu. Scrieri.Ch., 1976, vol.1, p. 578.

CHIȘINĂU – TU EȘTI LEAGĂNUL VISULUI MEU

Muz. S.Șapiro

Chișinău, Chișinău,

Tu cu freamătul tău

Și cu zvîcnetul tău tineresc…

Dacă-ai ști cît de mult te-ndrăgesc!

Renăscut din ruini,

Azi te scalzi în lumini,

Iar pe străzile tale

S-aștern din petale

Cărări înspre mii de grădini…

Refren:

 

Chișinău, ești frumos ca nicicînd

Și așa, cum dura-vei mereu,

Fremătînd,

Surîzînd

Și cîntînd,

Tu ești leagănul visului meu…

Chișinău, pe făgașul tău drag

Rîd salcîmii și teii-n șirag –

Și-n grădina ce crești,

Ca o floare cum ești,

Pari a fi un oraș din povești!…

Chișinău, Chișinău,

Tu ești leagănul visului meu…

Dragul meu, Chișinău,

Tu cu farmecul tău

Și cu zîmbetul tău însorit

Strălucești sub albastrul zenit

Și frumos ca un crai

Tot mai mîndru-mi răsai

În veșmînt de verdeață

Și-n ropot de viață

Ferice de soarta ce-o ai…

 

Chișinău — tu ești leagănul visului meu.Versuri L. Deleanu; muz. S.Șapiro // Orașul cîntă= Город поёт. Ch., 1967, p. 10-16.

 

A N A T O L  G U J E L

n. 1922

Poet, publicist

CHIȘINĂULUI

 

Oraș natal, noi îți iubim

Copacii verzi pe uliți late,

Trecut-au nouri grei de chin

Și iar ți-s zările curate.

Tu ai gemut de nemți robit,

Ne-o spun aici ruine triste,

Dar azi te bucuri – izbăvit

De groaza nopșilor fașiste.

Cînd oastea Roșie s’a ‘ntors,

Purtînd drapelul biruinții,

Citeam pe chipu-și luminos

Iubire și recunoștință.

Az își venim în ajutor,

Te lecuim de răni, ca mîne

Să rîdicăm în locul lor

Și case noi, și uliți mîndre.

Îți dăm al brațelor prinos

Și-al inimii avînt ce crește,

Te-om reclădi și mai frumos,

Ca să ne fii oraș — poveste!

Și Pușkin parcă ne-a zîmbit

În parcul renăscut la viață,

Și el a spus: Bine – ai venit

La noi – slăvită dimineață!

1944, septembrie

 

Gujel, Anatol. Chișinăului // Anatol Gujel . Schimbul nostru : Culegere de versuri ─ Chişinău : Editura de stat a Moldovei, 1952. – P. 45 – 46.

 

DOUĂ  LIRE

E noapte -n parc. Pustiu e și tăcere.

Și picotă de somn castanii vechi.

Și moare șoapta lor ca o părere.

Dispar întîrziatele perechi.

Și numai doi poeți ce se-ntîlniră

Rămîn de veghe-n parcul ațipit.

Pe fruntea lor doar luna se prefiră

Ca un sonet de care ești răpit.

Privesc în jur și ochii lor scînteie

Ca doi luceferi

Visători și treji.

Ei merg încet, alturi, pe-o alee –

Ai iambilor ne-noronații regi.

Ei sînt alături:

Pușkin și-Eminescu

În noaptea asta tainică de mai.

Și eu i-ascult și iar mă contopesc cu

Ispititorul, veșnicul lor grai.

Ba-l văd pe –Aleco, trist și singuratic,

Ursit să-și poarte patul său pe roți;

Ba luna-mi pare vatră de jăratic

Și mă salută plopii fără soț.

Aud un glas de zbucium dintr-odată:

”Tovarășe, tu crede, va ieși

Și ea , a fericirii stea curată

Și visul nostru – l va înveșnici.”

Cînd lira lor zvîcnea de doruri plină

Și jinduia în liniștea din lunci

La raza stelei care va să vină,

Era robie încă pe atunci

”Zdobiți orînduiala cea crudă și nedreaptă

Ce lumea o împarte în mizeri și bogați!”

Aud aceste rînduri ce-mi deșteaptă

Icoana celor goi și oprimați.

În noaptea aste Chișinău-n floare

Îi întîlni în tihna-ntregii firi.

Și nu în vis,

ci-aevea le răsare

Curata stea a noii fericiri.

Iar eu le-ascult poveștile bătrîne,

Din nou devin al stihului lor sclav.

Aicea lira nordică

Se-nghînă

Cu lira dulce-a plaiului moldav.

1958.

 

Două lire // Anatolie Gujel. Poezii și poeme. — Ch. Editura de Stat a Moldovei, 1959. – P.38 – 40.

***

La Chișinău au înflorit

Salcîmii de pe străzi…

Tu, vino, vino, negreșit

Podoaba lor s-o vezi.

În seri de mai pe lac ades

Cu barca te aștept.

În apă stelele zvîcnesc

Din dorul meu din piept.

1956

 

La Chișinău au înflorit… // Anatolii Gujeli. Fereastra cu trei mușcate. — Ch. Editura de Stat a Moldovei, 1956. – P. 26.

POȘTA VECHE, 1927

Cînta un orb din caterincă

un cîntec trist și monoton.

Băjenărind cu o țolincă

la colțul străzii, sub șopron.

Cînta un orb după ureche,

sperios, la margine de drum.

Drept rană neagră, Poșta Veche

zăcea cu cușmele-i de fum.

Se tăvălea jos o opincă

pe caldarîmul ros și-ostil.

Cînta un orb din caterincă

urmat de-un cîine și-un copil.

Pe-aici norocul, nenorocul

erau alături, cai de ham.

Iar eu, zburdalnic, năpîrstocul –

o, cîte nu le-nțelegeam!

De cîte ori veneam încoace,

nici pe departe meloman!

Era un tînjit după pace

și-un dor albit doar de alean.

Și se făcea că huma crapă

de arșițe. Cîntecul tînjea

după un ochi curat de apă

și după flori de micșunea.

Tînjea după un pic de soare

și după o creangă de mărgean,

mocnea în zări ne-ncăpătoare

o stea ce-i fuse-un talisman.

Băjenărind cu o țolincă,

cînta unor drumeți tîrzii,

cînta un orb din caterincă

pentru cei morți, pentru cei vii.

Gugel Anatol. Poșta Veche, 1927// Gugel, Anatol. Am fost odată ca niciodată. —  Ch.: Pontos, 2004. – P. 58 – 59.

FEREASTRA CU TREI MUȘCATE

… Am apucat cu adevărat Chișinăul patriarhal, cu ghiveciuri la ferestre, cu trăsuri de tot felul, cu tramvaie multicolore, cu vestitul circ Kludsky, care poposea cu elefanții lui, deobicei în vacanțe, pe terenul viran de lîngă liceul ”A.Russo” (azi Universitatea de Stat.)

Pe atunci erau două licee pentru fete, și patru pentru băieți. În liceul ”A. Donici”… învățam eu…

… Mă însoțește o magică oglindă retrovizoare pe strada centrală ”Alexandru cel Bun”. Cafenele la tot pasul, prăvălii cu articple de modă, afișe de tot felul. Mă urc în tramvai să nu scap cumva ultimul film cu Loretta Young de la ”Expres” (azi Filarmonica).

Și dintr — o dată, nu dură decît o clipă!, dispăru de pe ecran și tramvaiul, și celebra actriță, și pălăria neagră a profesorului. Se pierdu într – o negură deasă și fereastra, și mușcatele cu năluciri de petale albe și roșii.  Ah, unde sunteți flori care nu se ofilesc nicicînd!

Gugel Anatol. Fereastra cu trei mușcate // Gugel, Anatol. Testamentul unui nou – născut. – Ch.: Pontos, 2011. – P. 6 – 7.

 

 

MIHAIL KALIK

1927  — 2017

regizor

 

CÂND OMUL MERGE DUPĂ SOARE

Ce să spun despre Chișinău, este un oraș sudic în care oamenii zîmbesc, precum și li se cuvine unor oameni sudici, și este plăcut să vezi aceasta. Îmi amintesc cum venisem la Chișinău pentru prima dată: a fost nu prea demult, abia absolvisem VGIK-ul…

… Mi-a plăcut mirosul oraşului, mirosea a flori şi a vişini care înfloreau în acea perioadă. Iar mirosul delicios te apropie mereu de locul tău de trai. Şi oraşul ca atare s-a dovedit a fi interesant, avea multe case vechi pe care nimeni nu se grăbea să le distrugă. Şi acestea se lipeau liniştit una de alta, neinhibate absolut de cutiile moderne. Casele vechi mereu vor să spună că oraşul are istorie. în Europa această particularitate deosebeşte Viena. Chişinăul era exact la fel. Şi hotelul era minunat; simplu, dar atât de simpatic şi comod, asemenea lucruri se simt imediat. De asemenea, am simţit repede că oamenii de la studio vor să lucreze, simt că eşti maestru şi îi poţi învăţa multe. Totodată, nu era slugărnicie. Mie aceasta mi-a plăcut foarte mult şi atmosfera m-a predispus imediat la creaţie. Ulterior, nu o dată şi nici de două veneam să filmez la „Moldova-film» şi oamenii doreau mereu să lucreze cu mine, ştiau să asculte, să perceapă cele auzite şi să aplice aceasta în practică, iar mie îmi făcea plăcere să lucrez cu ei…

…Originalitatea Chișinăului constă tocmai în faptul că nu caută să imită pe cineva, şi deşi s-au construit şi aici multe case înalte, rămâne a fi un oraş provincial,drag, original. Şi cântecele care i-au fost dedicate — „Oraşul meu din albe flori de piatră», în primul rând, sunt la fel de originale, nu imitatoare. Repet, iubesc Chişinăul, nu îmi este indiferent şi îmi amintesc cum veneam, pur şi simplu, ca să-mi ajut un tovarăş care avea probleme la filmări. Demult nu am fost pe acolo, iar în Rusia am venit de trei ori în ultimii ani, la festivalul din Vâborg „Un ochi spre Europa». Un festival foarte inteligent şi îmi face plăcere faptul că acolo am celebrat aniversarea a 50-a a apariţiei filmului „La revedere, băieţi!».

Kalik Mihail. Când omul merge după soare // Chișinăul meu / alcăt.: N. Cataeva. – M.: PK Galeria; [Chișinău] : S.n., 2015. – P.: 116 – 121.

ALEXANDRU ROBOT

(Alter Rotman)

15 ianuarie 1916 – 1941

Scriitor, poet, jurnalist, critic literar.

ZGOMOTELE CHIȘINĂULUI

Chișinăul are și el zgomotele lui. Trăsuri, care circulă fără cauciucuri la roți, căruțe, care traversează la mijitul zilei taman străzile principale, negustorii ambulanți, care strigă ”uhlea” sau ”haine vechi” – iată câteva zgomote, care trebuie plasate la ore mai comode. Mai adăugăm faptul că orașul nostru nu vrea să-și dezmintă reputația de pepenieră de talente muzicale, așa că dimineața, la prânz și seara, plozii familiei fac exasperante game. În calitatea noastră de chiriași amabili, de cetățeni lipsiți de orice agresivitate nu putem interveni nici ca să reglementăm claviaturile, nici ca să potolim furia, cu care negustorii ambulanți își țipă lămâile, hainele vechi, păpușoiul și cărbunii…

Mai ales există cartiere condamnate la zgomot și tevatură. Ele sunt situate în jurul piețelor, lângă Sobor și pe lângă localuri de noapte cu ebrietăți vehemente.

Să armonizăm toate aceste zgomote, să le fixăm orar și să le impunem o disciplină.

Nu ne gândim – Doamne ferește – la interzicerea lor. N-avem ambiția să dispară semnele de viață ale orașului. Să lăsăm capitalei, înnebunită de gălăgia unanimă, visul liniștitor de catedrală.

Noi nu suntem contra zgomotului. Dar trebuie să evităm zgomotele inutile și în special pe cele incomode.

Să lăsăm orașul să ciripească, dar să-l împiedicăm să urle.

1937

Robot, Alexandru. Zgomotele Chișinăului // Robot, Alexandru. Îmblânzitorul de cuvinte. – București: Litera internațional; Ch.: Litera, 2003. – p. 249 – 250.

 

PAJURILE MIZERIEI CHIȘINĂUIENE

Primul peisaj care surprinde la Chișinău este peisajul negru al ciorilor… Păsările acestea funebre te primesc de la gară. În gara cu ziduri bătrîne a Chișinăului se reped la tine corbii. Ciorile împodobesc toate străzile orașului… În parcul care înconjoară silueta rotundă  și albă a Soborului, copacii înalți și goi… sunt decorați cu ciori de toate mărimile. .. Corbii produc un efect tragic, cînd aterizează pe cupolele unei clădiri neterminate, care zace în centrul orașului, roșie din cauza cărămidei netencuite.

Acolo e Palatul Cultural, aerodromul preferat al ciorilor, în ale cărui hrube noaptea se jdihnesc cei fără soartă și fără culcuș, copiii flămînzi și fără căpătîi.

Ce groaznici sunt corbii, dar și ce simbolici sunt ei, cînd poposesc pe cupola Palatului Cultural, care stă amenințător și neterminat…

Mai zboară corbii și deasupra facultății de agronomie și realizează același efect tragic. Și deasupra acestei înjumătățite instituții ele cobesc același Nevermor! Adică: niciodată, declamat de pe cupola Palatului Cultural.

Sunt păsările simbolice ale restriștii din Basarabia și prostul augur pentru mai tîrziu.Ciorile acestea ar trebui – cine știe – puse în stema provinciei.

1935

Robot, Alexandru. Pajurile mizeriei chișinăuiene // Robot, Alexandru. Îmblânzitorul de cuvinte. – București: Litera internațional; Ch.: Litera, 2003. – p. 235 – 237.

TOAMNA NEVOILOR

În piața veche e un cadru de promiscuitate. În acest decor e plasat talciocul, hala de vechituri. Din hrube întunecoase și reci parvine un miros uman. Îl transpiră hainele și cizmele risipite peste tot. Aici vin să se aprovizioneze pentru iarnă proletarii periferiilor, purtătorii de zdrențe ai orașului… Unul își vinde zdrențele, altul le cumpără. E un schimb încurcat de haine rupte, de ghete fără tălpi, de căciuli ciuruite…

Mai departe orașul de jos e un cartier de epave. Toamna complectează atmosfera de naufragiu. Ziduri măcinate de vreme înconjoară ulițele… Case chircite și jerpelite, o arhitectură de penibil labirint, accente de promiscuitate, surprinse prin ferestre întredeschise, prin uși deschise o singură clipă, sau dincolo de garduri pitice.

Am intrat în gheto. Copiii mulți și risipiți pe locuri virane, pe praguri e dovada că maternitatea nu șomează. Personaje de sinagogă își fac din cînd în cînd apariția, strecurîndu-se pe lîngă ruine atrase de lepra zidurilor.

Aici în gheto și dincolo, unde periferia n-are pseudonim, toamna e o veste pusă în chenar de doliu. Ciclul septentrional, ciclul de păsări sunt cucuvaiele, care prevestesc iarna fără lemne. Trupuri reci de sobă, ferestre sparte și lipite cu hîrtie, picioare desculțe, iată fresca de coșmar a toamnei periferice…

Apar liniile de cale ferată și îmi dau seama, că am străbătut drumul sinucigașilor. Bîcul e un puhoi nervos și întunecat, în care se adună toate lăturile orașului.

Șinele fierate merg spre infinit, spre necunoscut. Fantom plecărilor se confundă cu ele. Biserica Mazarache își proiectează silueta verde din vîrf de deal. De sus se zăresc turnurile Chișinăului și toate casele lui par epave, simple epave.

Alături e baia Dobromirov. Autobusul băii se reîntoarce în centrul orașului. Drumul e inundat, penibil… Și am parcurs din nou, în cîteva minute, toamna cartierului de jos, toamna ghetoului, toamna tristă a calicilor.

1936

Robot, Alexandru. Toamna nevoilor // Robot, Alexandru. Îmblânzitorul de cuvinte. – București: Litera internațional; Ch.: Litera, 2003. – p. 239 – 240.

ASPECTE DIN PIAȚA NOUĂ

Piața Chișinăului e promiscuă, nedesciplinată și grotescă. Dimineața arhitectura ei meschină se animă.

Precupeții suprimă noaptea de la jumătatea ei și încarcă pe altarele de scînduri ale tarabelor sacrificiul pămîntului, aranjînd toate generozitățile provinciei în coșuri.

În auroră piața nouă are un aspect de carnaval. Dinspre periferii se revarsă fluvii de coșnițe și inundă procesiuni de slujnice și gospodine.

Piața nouă e complicată. Cu flexibilități de labirint, se ramifică în mai multe direcții și din toate părțile te îmbrățișează gălăgia comercială, care crește și se umflă, în timp ce orologiul municipal sună de opt ori.

… Piața începe să geamă, hărmălaia crește și se aprinde. În piața nouă se întind paralele de mai multe străzi cu carne, care au un miros de sînge, ca asasinii… Piața de carne se împarte în două, după rit. O tăbliță indică unde toți găsi carne creștinească și unde se află carnea izraelită.

… Oameni în zdrențe , costumați în saci, încinși cu sfori se preumblă printre gherete. Sunt hamalii de ocazie, care așteaptă să transporte un coș.

… După legume și colaci vine galanteria. Batiste, ciorapi, pepteni și flanele zac pe tarăbi, supravegheate de ochii unui vînzător înghețat.

… În fața barăcilor atîrnă imotal izmene și flutură indecent chiloți de damă.. . E un bal de funde, de scufițe, de jurubițe.

Pe la amiază piața somnolează. Dispar morcovii și cartofii și o umbră grea se așterne peste piața grotescă, de unde în fiecare zi stomacul Chișinăului se alimenteazî înghițind bulionul, carnea, peștele și covrigii, pe care i-am văzut expuși. Bineînțeles, izmenele și ciorile rămîn pe loc, nedevorate.

1936

Robot, Alexandru. Aspecte din piața nouă // Robot, Alexandru. Îmblânzitorul de cuvinte. – București: Litera internațional; Ch.: Litera, 2003. – p. 240 – 243.

 

PORTRETUL UNEI PERIFERII

Orașul descrește spre periferie. Casele devin mici, se descompun și par gheboase. E viziunea care se formează cîbd parcurgi Chișinăul spre marginile lui și cînd vizitezi una din mahalalele lui principale: bariera Sculeni.

…Bariera Sculeni e plasată între căzărmi și spitale. Pe de o parte cloroformul, pe d alta – goarna sunată la ore de amiază și de seară. În acest cadru vegetează periferia, adormită sub un cer indulgent și acoperităde un cearșaf de praf.

… Ca să definești aspectul barierei Sculeni e dificil. Terbuie să eziți între peisajul de maidan al mahalalei și între insinuările ei rurale.

Orașul se îngînă cu satul. Tramvaiul parcurge un drum de țară între două procesiuni de căruțe umbrite de cîte o porumbiște debilă. Hanurile se anunță prin saci de ovăz puși afară ca să atragă botul cailor. În pulbere strălucește cu sclipiri galbene rustica baligă.  E un semn că pe aproape sunt grajduri și faptul acesta e subliniat de cîte un nechezat puternic.

Capitolul industrial al periferiei îl reprezintă potcovăriile. Sunt și prăvălii în bariera Sculeni. Cele mai numeroase și mai vizitate sunt cîrciumele, care vestes mustul prin hîrtii lipite la ferestre.

Mai există și o croitorie, cu un surtuc agățat în ușă ca să atragă celor care nu citesc firma ”Croitorie bărbătească”.

Alte aspecte din bariera Sculeni? Casele mici și cocoșate, drumul îngropat în praf și străbătut de carele cu boi, cîrciumele care alcoolizează pe locuitori – iată elementele disparate ale unui aspect unic și general.

Poate mai e un aspect caracteristic și cortegiul funerar, care transporta un mort spre cimitirul evreiesc. Trei moșnegi cu caftane și bărbi ortodoxe purtau pe umerii lor o targă încărcată cu flori. Sub flori, cadavrul. În urmă, femei care boceau și copii speriați.

Cortegiul parcurgea drumul de țară. Ocolind lanurile de porumb și bostănăriile, mergînd spre un cimitir izolat între ogoare și șine de tren.

1936

Robot, Alexandru. Portretul unei periferii // Robot, Alexandru. Îmblânzitorul de cuvinte. – București: Litera internațional; Ch.: Litera, 2003. – p. 250 – 251.

CUM A FOST PRIMIT 1936 LA CHIȘINĂU

Deci am să vă povestesc întîlnirea mea cu anul 1936, pe care l-am văzut imediat ce a descins la Chișinău. Peripețiile încep abia la orele unsprezece, sunate cu gravitate de orologiul primăriei. Pe Alexandru cel Bun nu mai era nimeni. Cu un ceas înainte animația era la paroxism. Copiii trăgeau de coada buhaiului, măscăricii cu capra dădeau reprezentații benevol și un plug tras de patru boi demonstra în fața primăriei. Dar în cele din urmă buhaiul a amuțit, măscăricii și plugul au dispărut.

M-am plimbat pe toate străzile. Am trecut pe sub ferestrele prefecturii, unde sub lămpi puternice se învîrteau în piruete rochii și uniforme. Orchestra repeta valsuri și tangouri… Am trecut apoi pe lîngă școala poloneză, unde colonia locală aștepta cu exuberanță un an nou.

M-am oprit în fața restaurantului Londra, unde chelnerii gravi și decrepiți serveau doamnelor elegante pahare și farfurii.

La Camera de comerț, ferestrele masive erau iluminate și rafale de muzică ușoară inundau în stradă. Ceva mai departe sinagoga stătea întunecată și tristă.

În centru străzile scăldate în lumină erau măturate de un vînt dezmierdător ca o briză marină.

Pe la periferie alcoolul, scandalul și armonica alcătuiau o atmosferă plină de vacarm.

În grădina Soborului, prin arborii diformi, ciorile se agitau și croncăneau.

Birjarii, adormiți pe capră, cu biciul atîrnînd peste spinarea calului cu greabăn la gît, așteptau nu un an nou, ci un client.

Un tramvai-fantomă, fără pasageri, traversa strada principală și tăia în două enigmatica noapte.

Dar Anul Nou m-a surprins prin mahalaua mea. Din cîrciumi, aroma de vin și nota sălbatică de muzică pătrundeau în uliță.

Era 12 fără 5. Cinci minute de neant. Apoi s-a dezlănțuit frenezia mulțimii. Clopotele Soborului, orologiile publice, pocnete de bici, de pistol, strigăte, lumină stinsă, totul pornise să urle, ca o nebunie colectivă.

Un minut de apocalips, de ospiciu.

Lumina s-a reaprins. Anul Nou venise. 1936 era prezent la Chișinău. 1935 devenise anacronic, încă o perlă la colierul trecutului.

1936

Robot, Alexandru. Cum a fost primit 1936 la Chișinău // Robot, Alexandru. Îmblânzitorul de cuvinte. – București: Litera internațional; Ch.: Litera, 2003. – p. 253 – 256.

1

Борис Колкер

27.03.2016 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  8 комментариев

Boris_KOLKER

БОРИС КОЛКЕР

р. 1939

Эсперантолог, преподаватель, переводчик.

КИШИНЁВ ПОРОЙ ВЕСЕННЕЮ МНЕ НАПОМИНАЕТ САД

Кишинев – город моего детства и юности. Я прожил в нём с 1944 по 1965 год (не считая 1940–1941, о чем у меня нет воспоминаний). С 1960-го он стал не только моим городом, но и городом нашей семьи – моей жены Эсфири и нашей дочери Беллы. После переезда в Башкирию мы приезжали в Молдавию каждый год в течение четверти века, чтобы навестить родителей и родственников и оставить дочь наслаждаться прекрасным летом. Я не любитель барабанных и декларативных фраз. Поэтому хотел бы рассказать немного о том, как Кишинев менялся у меня на глазах, о моих занятиях и увлечениях, о моих родителях, о моей семье и о людях, с которыми меня свела судьба в Кишиневе.

ГОРОД САД

1 мая 1955 года в газете «Молодежь Молдавии» появилось моё короткое стихотворение. Мне было тогда неполных 16 лет.

ГОРОД-САД

Кишинев порой весеннею

Мне напоминает сад:

Яблонь нежное цветение,

Их пьянящий аромат…

Светлой солнечной завесою

Город наш покрыт весной.

И деревья в парках весело

Юной шелестят листвой.

Ласковым и теплым вечером

Расцветает сад огней:

Свет заводов, бесконечные

Цепи ярких фонарей.

Полосой мелькнут пунктирною

Самолеты в небесах.

Кишинев весною мирною

Мне напоминает сад.

Через два дня ко мне пришел самодеятельный композитор Марк Гальперин с аккордеоном. Он сказал, что стихотворение ему очень понравилось, поэтому он сочинил для него музыку. И тут же пропел песню. Не возражаю ли я, если он будет обучать этой песне участников художественной самодеятельности в доме культуры. Я не возражал. Больше об этой песне не слышал. Может быть, если бы за такое дело взялся профессиональный композитор со связями, песня стала бы популярной. Но это неважно. Всё равно, Кишинев был, есть и будет городом-садом!

НАЧАЛО НАЧАЛ

Мои родители создали семью в Тирасполе в 1936 году. Я появился на свет там же 15 июля 1939 года. Мама, Фаня Самойловна Колкер, после детдома окончила ремесленное училище, а потом – Харьковский институт торговли и стала экономистом. Людей с высшим образованием было в то время немного. Ее взяли на работу в Молдавпотребсоюз экономистом.

Отец, Григорий Давидович Колкер, почти всю жизнь работал художником-оформителем. Он был страстным фотографом, начал снимать еще до войны фотоаппаратом «Фотокорр» на треножнике и со стеклянными пластинками. Потом покупал все более современные аппараты. Он фотографировал всю округу, особенно детей, и раздавал снимки бесплатно. Когда я перешел в десятый класс, он подарил мне фотоаппарат «Зоркий», и я продолжил его традицию.

В 1940 году родители (и я с ними) переселились в Кишинев, который стал столицей Молдавии.

В первые дни войны отец был призван на фронт, а наша семья эвакуировалась в Сталинградскую область, и затем в Узбекистан, город Карши. После Сталинградской битвы отец был комиссован по состоянию здоровья и присоединился к нам. О трудностях тогдашнего быта вспоминать не хочется.

Молдавпотребсоюз был переведен из эвакуации в город Сороки, где правительство и учреждения республиканского значения ждали освобождения Кишинева. Маму вызвали в Сороки правительственной телеграммой. В сентябре мама вызвала нас.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОСЛЕВОЕННЫЙ КИШИНЕВ

Мы ехали около месяца, в основном на открытых платформах товарных поездов. Последнюю часть пути – уже в пассажирском поезде. Бывало, что на станции раздавалась сирена воздушной тревоги. Поезд срывался со станции в поле. Вдали слышались взрывы бомб. У нас был толстый атлас СССР малого формата. Я открывал его и показывал: вот наш город Кишинев, куда мы едем. Там ждет меня мама.

Когда мы приехали на вокзал, был поздний вечер. Темно. Единственное освещение – яркие звезды. Отец нанял «такси» – повозку с извозчиком, чтобы поехать на улицу Болгарская № 25, где родители до войны снимали комнату. Дома по дороге от вокзала в верхнюю часть города были совершенно разрушены. Отец несколько раз говорил: «Я ничего не узнаю». В верхней части города разрушений было мало. Приехали. Стучим в дверь. Мама испуганно: «Кто там?» Я крикнул: «Мама! Это я!» Радости не было конца. Я получил угощение, какого никогда не видел: несколько конфеток! В эту ночь я спал на настоящей кровати!

ДОМ РОДНОЙ

Вскоре мы получили квартиру по соседству – на улице Щусева № 23 (тогда номер был 25), угол Болгарской. Война продолжалась. На ночь завешивали окна наглухо, потому что время от времени гудела сирена тревоги, объявляя о налете вражеской авиации.

Отец и его младший брат Толя произвели ремонт квартиры и нанесли рисунки на стены с помощью трафаретов. Они были потомственными малярами и умели делать это хорошо.

Родители были большими любителями книг, особенно отец. Он покупал на толчке замечательные книги Куприна, Майн Рида, Шолом-Алейхема и других писателей, описания путешествий, альбомы художников и животных, подшивки знаменитого дореволюционного журнала «Нива» и дамского журнала «Пробуждение»… Были книги и на идише. Я научился читать к шести годам и буквально глотал книги, рассматривал картины знаменитых художников. Неважно было для меня, если книги печатались с ятями и ерами. В шесть лет мама записала меня в детскую библиотеку, и я ходил туда сам менять книги – черт-те куда как далеко: на улицу Ленина, угол Горького!

Как и у всех, на стене висела радиоточка. Отец купил на толчке трофейный радиоприемник «Телефункен» на больших батареях, позже – радиоприемник «Балтика». Слушали музыку, различные передачи, иногда западные «голоса». Когда «голоса» на русском языке стали глушить, я (уже повзрослевший) начал их слушать на украинском языке, который благодаря этому научился понимать довольно хорошо. Отец купил телевизор еще до начала вещания Молдавского телевидения в 1958 году.

Отец рисовал репродукции знаменитых картин и собственные (портреты, пейзажи), и они висели по всей квартире, а также в сарае, где он оборудовал и крошечную фотолабораторию, в которой мы печатали фотоснимки. Он дарил картины родственникам и друзьям. Когда мы уехали на Урал, он снял со стены замечательную небольшую картину с изображением нашего кишиневского дворика и подарил нам. Эта картина висела у нас в Уфе почти три десятка лет и висит сейчас в нашей квартире в Кливленде, Огайо, США – на другой стороне земного шара. Среди картин здесь и увеличенная цветная фотография моих родителей, которую я сделал в августе 1978 года. Они стоят на мостовой возле нашего дома, у пересечения улиц Щусева и Болгарской, а вдали виден центральный вход Республиканского стадиона.

Отец построил во дворе беседку, обил ее фанерными стенками и разрисовал их. Там можно было сидеть и читать и в жару, и в дождь. Он посадил во дворе несколько фруктовых деревьев и кустов, а также сирень. Когда мы жили на Урале, мама варила для нас варенье из своих слив. А осенью мы получали посылки с зимним сортом груш из нашего «садика».

Мама была страстным цветоводом. Она сажала ежегодно разные цветы в нашем огородике и ухаживала за ними. Цвели подсолнухи. А я поливал их вечерами из шланга. Когда мы вселились в кооперативную квартиру в Уфе, отец наломал сирени, нарвал тюльпанов во дворе, уложил их в плетеную корзину, нарисовал красивый натюрморт и подарил его нам на новоселье. Эта картина с кишиневскими цветами находится сейчас в доме нашей дочери в Кливленде.

Когда я повзрослел, повесил на стену большую карту мира и «путешествовал» с ее помощью по всем странам. Реальные зарубежные путешествия были тогда только в фантазиях. Кто мог себе представить, что они станут реальностью!

ЗНАКОМСТВО С ОКРЕСТНОСТЯМИ

Почти на всех домах были надписи: «Проверено. Мин нет. Лейтенант (фамилия)». Потом дома белили, красили, и надписи исчезли. Но на соседнем двухэтажном доме из серого котельца по адресу улица Щусева № 27 надпись осталась. Несколько лет назад в Интернете кто-то упомянул эту надпись, высказав мнение, что ее сделали недавно в связи со съемкой кинофильма о войне. Я возразил: «Нет, нет! Эту надпись я видел еще в октябре 1944 года!»

Через дорогу – по улице Щусева № 21 – находился хлебный магазинчик. Хлебный – это громко сказано. Купить хлеб было большой проблемой. Во-первых, он продавался по карточкам. Во-вторых, были огромные очереди, которые надо было занимать с вечера. Я тоже стоял в очередях, даже когда был маленьким. А неурожай и голод 1946 года! Страшно вспомнить!

Наискосок, на углу Болгарской и Щусева, находилась знаменитая баня с мраморными скамейками и столами. Парикмахер дядя Ваня стриг мальчиков, оставляя им чубчик. А мужчины толпились в маленьком буфете, пили бочковое пиво по несколько больших кружек и обсуждали мировые проблемы.

На улице Щусева № 12 находился собственный дом и частная клиника знаменитого глазного доктора Литвака. Когда люди начали уезжать в Израиль, им приходилось преодолевать много трудностей. Поговаривали, что доктор Литвак уехал без проблем, уплатив куда следует немалую сумму.

За углом, на улице Болгарской № 21, между улицами Щусева и Пирогова, находилась Свято-Успенская церковь*. Оттуда слышался красивый колокольный звон. На большие праздники сюда приходило много людей. Церковь функционировала в 40–50-е годы. Потом ее закрыли, и там был книжный склад. Вновь открыли в конце 80-х годов. Фамилия священника была Балтага (имя и отчество не помню). Моя мама была хорошо знакома с попадьей. Я был с мамой несколько раз у них дома: домик слева за оградой. Очень интеллигентная и приятная семья! Сын и дочь были заметно старше меня. Учились в школе очень хорошо. В вуз не были приняты, т. к. являлись «детьми священнослужителя». Интересно было бы узнать о дальнейшей судьбе этих людей.

Помню лучшую мамину подругу Раису Соломоновну Куц. Они были знакомы еще по Тирасполю. Тетя Рая была не только красивой женщиной, но и одним из самых грамотных людей в Кишиневе: она работала машинисткой в горкоме партии. А мне было интересно беседовать с ее дочерьми Эллой и Олей, тем более что Элла Кузнецова училась на филологическом факультете, а потом работала редактором в книжном издательстве.

<…>Начало улицы Щусева упиралось в Сенную площадь, которая тянулась вдоль улицы Бендерской. Она называлась так, потому что на ней испокон веков продавали сено. Площадь была покрыта толстым слоем сена, которое там накапливалось десятки лет. В нем можно было найти, что угодно. Мы, мальчишки, любили там бегать и выковыривать всякие неожиданные предметы. В том числе немецкие патроны. В том числе неразорвавшиеся. А один мальчик погиб при взрыве. По инициативе Брежнева, тогдашнего Первого секретаря ЦК Компартии Молдавии, на территории этой площади был построен в 1951 году Республиканский стадион. Мой отец и его братья были заядлыми футбольными болельщиками. У них (а некоторое время и у меня) были абонементы на места как раз напротив правительственной трибуны. Брежнев не пропускал ни одного матча. Если он запаздывал, начало матча задерживалось. Фактически Брежнев вывел команду Буревестник из класса Б в класс А.

Еще несколько слов о Брежневе. По его же инициативе было построено и благоустроено прекрасное Комсомольское озеро и парк вокруг него. Весь город работал там на субботниках, в том числе мой отец. <…>

Брежнев любил возвращаться с работы пешком. Позади него, в нескольких шагах, вышагивал охранник. Брежнев жил в особняке на углу улиц Пирогова и 28 Июня. Снаружи охраны не было. Через щель сбоку от железных ворот можно было увидеть дворик, небольшой бассейн и охранника у входной двери. Однажды вечером я проходил мимо. У ворот остановилась машина. Из нее быстро вышли женщина и девушка. Ворота открылись, и они зашли во двор. Ворота сразу закрылись. В этот момент у меня, 12-летнего мальчишки, мелькнула мысль, что эти люди не так счастливы, как это кажется. Через много лет я проходил мимо этого дома. Там находилась детская поликлиника. Зашел посмотреть. Весьма скромное помещение. Не сравнить с хоромами «новых русских».

Когда Брежнев был генсеком, он любил приезжать в Кишинев. Как-то летом 1972 года я шел по центральной улице Ленина и вдруг заметил, что движение машин остановлено. Вскоре появляется кортеж. В открытой машине сидит Брежнев и приветственно машет рукой. И люди на тротуарах машут ему.

ЖИЗНЬ НАЛАЖИВАЕТСЯ

Мама продолжала работать экономистом в Молдавпотребсоюзе. Отец работал заведующим художественной мастерской, которая передвигалась с места на место, но больше всего находилась на улице Армянской. Я часто проводил там время, глядя на рисуемые вывески, рекламы, портреты, плакаты, панно.

В 1949 году в нашей семье случилось прибавление: родился мой брат Давид (Дима). У меня появились обязанности старшего брата.

Моя тетя Клара окончила Одесский фармацевтический институт (эвакуированный в Ташкент) и стала заведующей маленькой аптекой на Рышкановке, напротив будущего цирка. За аптекой находилась комната, в которой она жила. Я любил ходить к ней. Шёл пешком добрых три километра по Комсомольской, Теобашевской, через нижнюю часть города, по мостику через речку Бык, которую ласково называли Бычок. Рышкановка тогда была за городской чертой (сегодня это очень трудно себе представить). За мостиком стояли указатели – налево один колхоз, направо другой.

Когда мне было 11 лет, я подбил моего соседа и ровесника Вову Клименко на посещение всех улиц Кишинева в его тогдашних границах. Каждый день мы отправлялись делать открытия. Мы увидели весь Кишинев! В конце концов я составил алфавитный список всех улиц города. Эта общая тетрадь со списком где-то лежит в моем архиве. Я знал старые названия многих улиц. И опять Кишинев дал мне заряд на будущее. Мы жили потом в большом городе Уфе, который я тоже изучил досконально. Когда в наш НИИ приезжали иногородние или иностранные гости, директор института давал в мое распоряжение автомобиль, с тем чтобы я проводил для них экскурсии. В огромном американском городе Кливленде мы прожили шесть лет в самом центре, где я и работал. Освоил и этот город, его достопримечательности и историю, описал их в статье, опубликованной в книге, и провел много экскурсий по городу. Кстати, эта книга, литературный альманах «Луч», есть в Интернете.

В 1946 году я стал учиться в 32-й начальной школе на углу улиц Садовой и Бендерской, напротив будущего Воинского мемориала. Моим учителем по всем предметам был седовласый Владимир Моисеевич Розенфайн. Большинство учеников жили на Малой Малине – очень бедном и неблагополучном районе. Многие из них мало интересовались учебой. Как-то одна ученица пропустила день занятий. На вопрос учителя о причине она сказала, что мама постирала платье и ей не в чем было прийти в школу. Однажды Владимир Моисеевич рассказал нам библейскую легенду о Вавилонской башне, когда Бог наказал людей, создав многоязычие. Легенда глубоко запала мне в душу, тем более что на улицах Кишинева звучала речь на нескольких языках – русском, молдавском, еврейском (идише) и украинском. Однажды я с изумлением услышал, как на улице моя мама беседует с моим учителем Владимиром Моисеевичем на идише. Символично, что в 1992 году московское издательство «Прогресс» выпустило мою книгу «Путешествие в страну Эсперантиду. Повышенный курс эсперанто». На обложке книги художник изобразил Вавилонскую башню! Начальную школу я окончил на отлично. Получил не только похвальную грамоту, но и награду: толстую книгу «Избранное» Пушкина, юбилейное издание к 150-летию со дня рождения поэта, с подписью директора и учителя. Сразу взялся за чтение. «Евгений Онегин», «Дубровский»… Несколько не по возрасту. Но не привыкать!

ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

Над страной сгустились тучи. Не обошли они стороной и Кишинев. 1949 год. Дело врачей. Космополиты. Мама, придя домой после работы, каждый раз шепотом сообщала отцу, что еще одного работника Молдавпотребсоюза «взяли» (т. е. арестовали).

Из воспоминаний журналистки газеты «Советская Молдавия» Капитолины Кожевниковой**, опубликованных несколько лет назад: «Врачи-отравители, безродные космополиты – всё это мы пережили в городе, где евреем быть просто опасно… В газетных фельетонах запестрели еврейские фамилии… Вот выскакивает из редакции, будто черт из табакерки, пьянчужка Павел Аникин, маленький, высокомерный и злой». Кишиневцы должны знать своих антигероев. Один из них – Павел Аникин, который печатал в газете «Советская Молдавия» по заданиям ЦК Компартии Молдавии зубодробительные фельетоны, после которых людей увольняли с работы или арестовывали. Я видел его несколько раз, когда был старшеклассником. После его фельетона о республиканском аптекоуправлении моей тете Кларе посоветовали уехать. Она плакала, отправляясь в одиночку в неизвестность. Через шесть лет, когда Сталин умер и тучи рассеялись, она вернулась в Кишинев с мужем и трехлетней дочерью. Старые кишиневцы помнят фармацевта Клару Давидовну Колкер в аптеке по улице Ленина № 6, напротив Академии наук, всегда любезную и готовую помочь. Ничего удивительного, что, когда ворота открылись, эта семья уехала в США.

Дошла очередь и до мамы. Но не на ту напали! Она была борцом с несправедливостью и пошла в горком партии отстаивать свое рабочее место. Ей предложили несколько вакансий взамен. Она приняла одно, потом другое. Наконец, нашла себя в торгово-кулинарном училище, где много лет работала преподавателем товароведения продовольственных товаров, для чего ей пришлось освоить совершенно новую профессию. У нее было много учеников. Когда она шла по городу, они с ней всё время здоровались. Я разглядывал учебники товароведения с картинками продовольственных товаров, которые редко появлялись (или никогда не появлялись) в продаже. Особенно поразила картинка разруба мяса с названиями частей туши. Ну, в продаже были в лучшем случае кости с небольшим количеством мякоти.

РАДУГОЙ РАДОСТИ ШКОЛА УКРАШЕНА

В 1950-м году я поступил в 5-й класс знаменитой мужской школы № 3 на углу Садовой и Котовского. Нашим бессменным классным руководителем и учителем французского и молдавского языков был Макс Давидович Давидсон. Некоторое время он преподавал в старших классах и немецкий язык. А когда в параллельном классе отсутствовал по болезни учитель английского языка, он заменял и его. Давидсон жил некоторое время во Франции и, в отличие от большинства учителей того времени, действительно знал французский язык. Когда он был недоволен каким-то поступком ученика, он насмешливо спрашивал: «Может быть, ты хочешь, чтобы я дал тебе шляпу и тросточку?». Когда мы начали учебу в 8-м классе, он стал обращаться к нам на «вы» и однажды сказал: «Мальчики! Вы уже большие. Вам надо научиться танцевать вальс». И дал нам пару уроков вальса. Мы очень любили нашего Макса Давидовича.

Обязательно надо упомянуть хотя бы нескольких высококлассных учителей нашей школы: Разумная Александра Абрамовна, Синявская Анна Константиновна, Щукин Иван Афанасьевич, Кушнир Израиль Львович***, Ветер Василий Карпович, Овчинникова Татьяна Васильевна, Новицкая Галина Ефимовна, Схисова Мария Иосифовна, Блехарис Евгения Акимовна. А какие ученики! В нашем выпуске 1956 года, состоявшем из двух классов, было полтора десятка медалистов! И не меньшее количество в будущем стали докторами и кандидатами наук. Во вторую категорию я попал. А в первую нет – сам виноват! Перечитывая сочинение, написанное на выпускном экзамене, я решил вычеркнуть два абзаца и сделал это так, как привык делать в редакции с машинописными рукописями: ненужное зачеркнул в форме прямоугольника с внутренним крестом. Увы! За неаккуратное оформление я получил четверку и на медаль не был выдвинут! И этот пустяк стал одним из поворотных моментов моей жизни.

Прежде чем перечислить хотя бы нескольких выдающихся учеников, хочу отметить, что летом 1954 года отменили раздельное обучение мальчиков и девочек и в нашу школу пришло много девочек из соседних школ. Итак, небольшой список: Алик Горенштейн, Иосиф Красс, Абраша Клейман, Юра Ененко, Лариса Некрасова, Вера Петровская, Эдик Рубинский, Нонна Бродская, Рудик Мамрыкин, Ася Оганян, Майя Мочалова, Вова Злобинский, Вова Путря, Витя Филатов, Элик Синявский, Феликс Фельдман, Лида Хлопенкова, Юра Перлин, Юра Горняк, Шура Крачун, Феликс Шамис, Боря Сергеев. Однако список получился немаленьким!

И отдельно еще об одном выдающемся ученике. В 1953 году в 8-й класс нашей школы пришел Валерий Гажиу (Гажа). Смуглый и кудрявый, как Пушкин. Мы сразу подружились. Узнав, что мы оба пишем стихи, завуч и наш учитель истории Иван Афанасьевич Щукин (по прозвищу Манюня) стал приглашать нас в свой кабинет после уроков. Он запирал дверь на ключ, просил нас читать свои стихи, комментировал их. Иногда читал нам свои стихи – серьезные, на исторические темы. Но о Валерии я расскажу дальше.

А пока три маленьких эпизода. Наша школа находилась рядом с огромным старым Армянским кладбищем. Армянское – потому что в его центральный вход упиралась улица Армянская. Мы любили бродить после уроков (а иногда и во время нелюбимых уроков) по кладбищу, рассматривая величественные склепы и надгробные плиты, читая надписи на румынском языке.

Когда я учился в 5-м классе, в нашей школе был организован хор. Я прошел отбор и был зачислен. Это был необыкновенный хор – на восемь мужских голосов! Мы выступали по городу. Наш хормейстер требовал, чтобы ведущий объявлял громко следующим образом: «Руководитель хора … (пауза) Менделеев! (пауза) Игорь Иванович!» Аплодисменты.

Моя первая публикация появилась 1 сентября 1954 года в газете «Молодежь Молдавии» и была посвящена началу нового учебного года. Я вышел из дому рано, купил несколько экземпляров газеты и пошел учиться в 9-й класс.

ШКОЛА

Лето промчалось походами дальними,

Играми в мяч и купаньем в реке.

Будем мы помнить лесные прогалины,

Книги, занятия на турнике.

Радугой радости школа украшена.

Школьников к ней устремился поток.

И молодые советские граждане

С шумом веселым пошли на урок.

Слышен звонок. Воцарилось молчание.

Карты висят вдоль широкой стены.

В школе получим мы новые знания,

Чтобы работать на благо страны.

Я стоял на солнышке у невысокого школьного забора, перечитывал свое первое опубликованное стихотворение и думал о том, кем я стану. Я был уверен, что моя профессия будет связана со словом. Журналистом? Редактором? Преподавателем литературы? Не приходило мне тогда в голову, что я стану переводчиком с нескольких языков в области науки и техники.

ВАЛЕРИЙ ГАЖИУ

Валерий Гажиу* – человек известный, кинорежиссер и драматург. Он получил много наград и званий. Можно прочитать о нём, например, статью в русской Википедии, первый вариант которой написал я. Поэтому  расскажу только немного о том, что связывает меня с Валерием.

Мы жили в двух кварталах друг от друга и часто встречались то у меня, то у него дома. Его отец умер (погиб?). Жили они очень бедно в маленькой квартирке. В школе мы были первыми читателями стихов друг друга. Вместе стали ходить по редакциям газет. В «Юном ленинце» нас консультировал Иван Склифос. В «Молодежи Молдавии» – Саша Рывкин. А потом там появился Кирилл Ковальджи! Но это отдельная история.

Однажды мы поехали вместе в Одессу. Валерий был там первый раз. А я – многократно, потому что там жили моя бабушка и другие родственники. Я показывал ему город. Колоритная Одесса будет фигурировать не раз в кинофильмах Валерия.

В другой раз Валерий предложил мне вместе «поработать». У его дальних родственников в Оргеевском районе была свадьба. Валерий играл там на скрипке (он учился несколько лет в музыкальной школе), а я фотографировал. Мы веселились со всеми, а потом ночевали на сеновале.

Мы ходили вместе в Республиканскую детскую библиотеку и читали там редкие книги. Сергей Есенин (как и многие другие хорошие поэты) был тогда (почти) под запретом. А в этой библиотеке сохранился его сборник 1946 года издания! В выборе чтива нам помогала библиотекарь Люба Верная, которая только что окончила Кишиневский университет.

В девятом классе я проштудировал книгу «Теория литературы», поэтому Валерий считал меня докой в этой области и консультировался со мной по этим вопросам. Как дальнее отражение этих занятий в Кишиневе через много лет я поместил главу о классификации рифм в моей книге об эсперантской культуре.

Валерий поступил на филфак Кишиневского пединститута, а через год получил направление на учебу во ВГИК, на сценарном факультете. Наши пути постепенно разошлись. Теперь мы виделись и переписывались редко.

И вот мы пришли на премьеру кинофильма «Человек идет за солнцем», созданного на киностудии «Молдова-фильм». Нас очаровали и фильм, и его главные создатели – режиссер и сценарист Михаил Калик**, сценарист Валериу Гажиу (этот сценарий был его дипломной работой), оператор Вадим Дербенёв, композитор Микаэл Таривердиев, а также актеры. Триумф! Валерий пригласил меня прийти на следующий день на киностудию и познакомил с Каликом и Дербенёвым. А вскоре – разгромная статья в газете «Советская Молдавия». До сих пор не пойму, чем осталось так недовольно местное партийное начальство. А когда Миша Калик уехал в Израиль, название фильма было вычеркнуто отовсюду. Единственное место, где можно было его встретить, это упоминание в моем учебнике языка эсперанто, который печатался много лет во многих городах Союза. Так или иначе, прошло время. «Человек идет за солнцем» снова вышел на экран и получил широкое признание в стране и за рубежом. Потом последовало много других фильмов Валерия в качестве режиссера и сценариста. И вот в наш последний приезд в Кишинев в 1991 году по телевидению показали фестиваль кинофильмов Михаила Калика! Вначале выступил с рассказом сам Калик, приехавший для этого из Израиля. Потом показали его новый захватывающий автобиографический фильм «И возвращается ветер». А на другой день показали «Человек идет за солнцем»! Как это ни поразительно, через три десятка лет фильм сохранил свое очарование!

В 2007 году Валерий разыскал меня в Америке. Мы регулярно переписывались по электронной почте и разговаривали по скайпу и по телефону. Оказалось, что Валерий продолжал иногда писать стихи в стол (не публикуя). Он прочитал мне несколько. Какая жалость, что их у меня нет! К моему 70-летию Валерий прислал мне такое поздравление:

Поздравляя с днем рожденья,

Я тебе напомнить рад:

«Кишинев порой весенней

Мне напоминает сад.

Яблонь мирное цветенье»,

Ну, а дальше…

Ам уйтат…

И давай не будем строги,

Напевая их порой,

Потому что песни строки –

Нашей юности пароль.

Обнимаю, дорогой Борис.

Счастья тебе и твоей семье!

 Валериу Гажиу.

КИРИЛЛ КОВАЛЬДЖИ И ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ

Кирилл Ковальджи окончил Литературный институт в Москве и летом 1954 года стал работать в отделе писем и по совместительству литературным консультантом в «Молодежи Молдавии». Мне довелось знать его родителей, жену Нину и новорожденных сыновей. Однажды Кирилл сказал Валерию и мне: «Будем создавать литературное объединение. Приходите!». Пришли и другие: Константин Шишкан, Леонид Литвиненко, мой двоюродный брат Даниил Колкер, Светлана Якир и десяток других. Через год появился Рудольф Ольшевский, переселившийся из Одессы. Приходили всё новые люди. Читали и обсуждали собственные произведения. Последнее слово было за Кириллом. Он обладал феноменальной памятью на стихи и часто читал нам то, что было когда-то изъято из библиотек сталинской цензурой. Лучшие произведения местных литераторов Кирилл публиковал в газете и в сборниках «Молодость». После полутора лет работы в редакции Кирилл перешел работать в Союз писателей Молдавии. А литобъединение существовало еще много-много лет при различных руководителях. Я храню первые книги Кирилла, изданные в Кишиневе, с его автографами. Через пять лет Кирилл уехал в Москву. Я посещал его там во всех редакциях, в которых он работал. Мы поддерживаем связь до сих пор, хотя я давно не занимаюсь литературной деятельностью.

СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ И СЕМЬЯ

Я подал документы на филологический факультет Кишиневского университета. Вступительный экзамен по экономической географии СССР. Ответил на все вопросы. Прозвучал дополнительный: «Какой завод находится в Дондюшанах?» Хм! Это мы не проходили. Оказалось, что сахарный. Четверка. Не прошел по конкурсу. Процедуры апелляции тогда не существовало.

Год готовился к новому поступлению. Выучил всё наизусть. Решил не рисковать и подал в Тираспольский пединститут. Взяли с руками и ногами. Как раз в том году (1957-м) в пединститутах ввели широкий профиль. Поэтому моя специальность называлась «русский язык, литература и французский язык». Учился легко. Печатался в газете «Днестровская правда». Каждые две недели приезжал в Кишинев.

После первого курса – поездка на целину для уборки урожая в Северном Казахстане. На вечере целинников перед отъездом танцевал со студенткой физмата Эсфирью (Фирой) Шлимович. Любовь! Ехали месяц в товарных вагонах. По дороге обучал ее международному языку эсперанто. Об эсперанто расскажу отдельно.

Второй курс. Учимся и любим друг друга. Весной 1959 года расписались. Под новый год родилась наша дочь с красивым именем Белла, что на эсперанто означает «красивая». Эсперанто стал ее вторым родным языком.

 В 1960 году переезжаем жить в Кишинев, переводимся в Кишиневский университет на те же специальности в группы бывшего Кишиневского пединститута, объединенные с университетом. Учебой я себя не перетруждал, имея семейные заботы (дочь была совсем маленькой) и занятия эсперанто. Но к экзаменам готовился день и ночь. Утром заходил на Главпочтамт и оставлял в своем абонентском ящике открытку, где поздравлял себя с пятеркой. После экзамена получал первое поздравление, забирая открытку. Из однокурсников хочу особо отметить Мозеса Табачника, с которым я подружился и готовился к экзаменам. Мозес знал всё по всем предметам и охотно всем помогал. Потом он защитил диссертацию, работал доцентом кафедры французского языка Белгородского пединститута, а потом профессором Тель-Авивского университета. Мы встретились в 2008 году, когда путешествовали по Израилю. Мы в постоянном контакте по Интернету и телефону.

На четвертом курсе нас послали на длительную педагогическую практику. Для меня это была учительская работа в средней школе села Стольничены Котовского района. Взял с собой самоучитель английского языка Петровой. Обнаружил, что при знании эсперанто и французского изучить английский нетрудно. Сделал это. В будущем стал профессиональным переводчиком с английского. Поскольку село было молдавское, решил со всеми говорить по-молдавски (румынски), тем более что это было нетрудно при знании эсперанто и французского языков. Через много лет на Урале профессионально переводил с румынского статьи по нефтяной промышленности.

Я окончил Кишиневский университет с отличием. Институт языкознания Академии наук СССР в Москве готов был принять меня в аспирантуру. Для этого нужна была рекомендация Ученого совета историко-филологического факультета Кишиневского университета. Но декан факультета А. В. Репида без всякой мотивации отказался ее дать. Моё поступление в эту аспирантуру произошло лишь через два десятка лет.

Моя жена Эсфирь со школьной скамьи мечтала быть учителем математики и окончила физико-математический факультет с «красным» дипломом – с отличием. Доцент Кишиневского университета Иван Константинович Парно высоко ценил ее, но, увы, не смог получить для нее место в аспирантуре по специальности «Методика преподавания математики». Директор Института математики Академии наук, который был председателем государственной экзаменационной комиссии в университете, очень хвалил ее ответ на экзамене. Однако на работу к себе в институт ее не взял.

ЗДРАВСТВУЙ, ТРУДОВОЙ КИШИНЕВ, И ПРОЩАЙ!

В 1961 году Республиканская библиотека имени Крупской въехала в новое просторное здание на улице Киевской. Я стал завсегдатаем отдела литературы на иностранных языках. А через год приступил к работе в этом отделе в должности библиографа. Здесь находились и все книги на румынском языке, который тогда считался иностранным. Моя основная деятельность заключалась в описании и каталогизации книг на всех языках. А в дополнение приходилось понемногу заниматься всеми другими делами, включая выдачу книг. Было очень много интересных читателей. Из работников хочу особо отметить двоих. Директор Александр Савельевич Киртока был интеллигентнейшим человеком и прекрасным специалистом. Заведующей массовым отделом была Любовь Верная***, красавица и мастер своего дела. Через несколько лет она выйдет замуж за поэта-диссидента Наума Коржавина. В 1973 году они уедут в США и поселятся в Бостоне. Я вел при библиотеке кружки эсперанто, создал международный клуб Mondo (на эсперанто «Мир»), который действовал много лет после нашего отъезда из Кишинева. Между делом я сдал кандидатские экзамены в Молдавской Академии наук. Хорошая работа, но без перспектив роста и с небольшой зарплатой.

Эсфири не удалось найти работу учителя математики или физики в школе Кишинева. Поэтому она трудилась на железобетонном заводе температурщицей, на насосном заводе распредмастером, во ВНИИНКе (Институте неразрушающего контроля) лаборантом. Здесь можно было расти, но не быстро.

Перспектив с жильем тоже не было. И мы решили искать в другом месте. В 1965 году в далекой Башкирии для нас нашлись и вузовская работа, и квартира. Мы прожили на морозном Урале 28 насыщенных лет. Стали высококвалифицированными специалистами. Делали несколько попыток вернуться в Кишинев или в Тирасполь, где могли бы принести немало пользы. Безуспешно. Всегда на пути вставали преграды…

А в 1993 году мы переселились в Кливленд, штат Огайо, США. Сюда же переехала с семьей из Москвы наша дочь Белла. Она получила в школе золотую медаль, окончила институт в Москве, вышла там замуж, родила сыновей Сашу и Женю. В Кливленде родились наша внучка Мишель и правнуки Адам и Мэт (Матвей). Но это другие истории.

КИШИНЕВ И МОЛДОВА В НАШИХ СЕРДЦАХ

Мы живем за тридевять земель, но Кишинев и Молдова остаются в наших сердцах. Это наши родные места. Мы помним о них всегда. У нас там есть друзья и знакомые, с которыми мы общаемся по телефону, по скайпу, по электронной почте. И здесь у нас есть друзья из Молдовы. Иногда мы поем молдавские песни, варим мамалыгу, пьём молдавское вино. У нас на полке стоят молдавские сувениры и деревянный бочонок для вина. Мы спонсировали одно из изданий Книги памяти воинов-евреев из Советской Молдавии, погибших на фронте во время Великой Отечественной войны. Среди погибших был отец Эсфири и двое его братьев. Эту книгу составил Михаил Майорович Беккер, участник войны, один из первых освободителей Кишинева. Мы на связи с ним, с редактором газеты «Панорама» Владимиром Тхориком, с редактором еврейского новостного портала Молдовы Dorledor.info Ильей Марьяшом, с работником Кишиневской еврейской библиотеки Анжелой Борщ, с одноклассниками, однокурсниками, соседями, эсперантистами.

В заключение шлём жителям Кишинева и Молдовы привет от нашей семьи и пожелание процветания.

Колкер, Борис. Кишинёв порой весеннею мне напоминает сад // Мой Кишинёв/ Сост. Н.Г.Катаева. – М.: Галерия, 2015. – С. 284 – 302.

3
Теги: , ,