CHARLES SPENCER CHAPLIN

1889 – 1977

Actor, regizor, scenarist

Trebuie să crezi în tine, ăsta-i secretul. Chiar şi atunci când eram la orfelinat sau alergam pe străzi să găsesc ceva de mâncare, mă gândeam la mine ca la cel mai mare actor din lume.

Corpul tău dezbrăcat ar trebui atins doar de cei ce se îndrăgostesc de sufletul tău dezgolit.

Am multe probleme în viaţa mea, dar buzele mele nu ştiu asta. Ele zâmbesc întotdeauna.

Viaţa este o tragedie atunci când e privită în prim-plan şi o comedie când o priveşti în plan larg.

Nimic nu este permanent în lumea asta nedreaptă, nici măcar problemele noastre.

Tinereţea ar fi fost o perioadă mai frumoasă dacă ar fi venit mai târziu în viaţă.

Calitatea cea mai de preţ a unui mare actor este că se adoră pe sine atunci când joacă.

Iubesc femeile, dar nu le admir.

Caracterul adevărat al unui om este dezvăluit când acesta este beat.

Viaţa ar putea fi minunată dacă oamenii te-ar lăsa în pace.

SVETLANA KRIUCIKOVA

actriță

ÎNCHINARE BASTINEI

Pe data de 22 iunie a acestui an, în scena natală a Teatrului Mare Dramatic „G.A.Tovstonogov” din Sankt Petersburg, în care îmi îndeplinesc serviciul de 40 de ani, mi-am celebrat împreună cu publicul o zi de jubileu. Scenariul seratei, ca de obicei, l-am scris singură. Imediat cum lumina din sală s-a stins, am început să cânt (ital. a cappella) cântecul moldovenesc „Foaie verde, sălcioară…Mamă, mamă…dor de mamă…”. A fost o închinare adâncă baştinei mele. M-am născut la sud, în oraşul Chişinău, şi atunci când mă gândesc la el, îmi răsună în cap muzica copilăriei şi adolescenţei mele. La noi, ca şi la mulţi pe atunci, mereu era conectat radiodifuzorul şi mă trezeam în sunetele muzicii moldoveneşti şi ale graiului moldovenesc. „Aici Chişinău. Este ora şapte”. Străzile oraşului sudic în care creşteau salcâmi şi aguzi… Aroma de salcâm plana de asupra oraşului, iar agudele coapte (negre, roze şi albe) cădeau pe asfalt chiar sub picioarele trecătorilor. Locuiam într-o curte mică închisă, în case cu un etaj, unde în bucătăria mică era o plită mare cu cercuri de fontă, detaşabile, în care trebuia să faci focul cu lemne. Acolo se găteau bucatele. Apă caldă nu era. Nici toaletă nu era în casă — era în curte. Tot acolo erau şoproanele cu cărbune şi cu lemne … Bunica Claudia Mihailovna umbla într-o bundiţă îmblănită, căreia toată lumea îi zicea „caţaveică”, şi căra lemne şi cărbune pentru sobele noastre. Apartamentul era compus din trei odăi în anfiladă. O sobă de teracotă era încălzită pentru două odăi. Şi a doua sobă, la fel, era în odaia mamei şi a tatei… Ţin minte bine acest miros, vătrarul de lângă sobă, ţin minte foaia de metal care apăra de scântei, lopăţica care era mereu lângă cărbune şi lemne … Ţin minte patul tare pe care bunica dormea în camera trecătoare, masa rotunda mare, abajurul portocaliu. Toate se încadrau perfect în schema din acei ani! Un copac mare de caise creştea în curte şi noi culegeam caisele coapte căzute şi le mâneam. Toată copilăria noastră trecea în curte: pasiunile noastre se schimbau, dar tot ce făceam — făceam mereu împreună şi prietenos. Ne jucam de-a „cazacii războinici” şi ne căţăram pe acoperişuri, jucam fotbal — 3 băieţi împotriva a 10 fete, editam un ziar de perete şi chiar am organizat un teatru. Spectacolele noastre le prezentam copiilor din curţile vecine. îmi amintesc cum un negustor de vechituri venea la noi în curte şi striga: „Sticle, borcane, vechituri — luăm totul!”. Şi noi, rugându-i pe părinţi să ne dea tot ce îi lasă inima, căram toate acestea negustorului de vechituri, care ne oferea în schimb fluiere de lut, şi timp de câteva zile după aceasta curtea era plină de triluri în mai  multe voci. Curtea noastră era foarte prietenoasă şi internaţională: o familie ucraineană, 4 ruse, celelalte — evreieşti. Ţin minte cum unchiul Buka Vertgheim cumpărase o masă mare pentru tenisul de masă şi, zi şi noapte, atât timp cât se vedea bila albă, jucam tenis pentru câştigător: cine a pierdut — zboară. Şi primul televizor KVN cu lentilă, pe care acelaşi unchi, Buka, l-a cumpărat şi Ta instalat pe pervaz cu ecranul spre curte, îl ţin minte, şi cum întreaga curte, aducând scaune de acasă, se aşeza în curte în faţa ecranului. Iar mătuşa solitară, Polea Bikştein, pe care noi, pentru că era slabă, o poreclisem „scrumbie”, scotea din apartamentul ei mic, care mereu mirosea gustos, un fel de biscuiţi nemaipomeniţi pe care îi cocea special pentru noi (nu avea copii proprii). Zilele de naştere se serbau cu întreaga curte, foarte des oaspeţii se adunau la noi la masa mare, mama lua chitara şi cânta. în memoria mamei, am învăţat să cânt la chitara cu şapte strune. Mama dansa extraordinar, era veselă, animatoare. A fost invitată cândva să cânte în corul lui Peatniţki, dar tata nu a lăsat-o. Noi aveam acasă un aparat de radio cu pick-up „Ural” şi, fireşte, discuri, pe care eu le-am ascultat de nenumărate ori. .. Eu cumpăram discuri cu piese străine şi, fără să înţeleg vreun cuvânt, învăţam toate cântecele pe de rost…  Bunica lui Lilka Mojaeva vorbea în limba ucraineană, tanti Nina, tanti Polea şi tanti Sarocika vorbeau între ele in limba moldovenească şi în idiş, şi eu din copilărie cântam cântece în toate limbile care sunau în curte.  După mulţi-mulţi ani, când în filmul „Mârţoagele bătrâne” a trebuit să cânt un cântec în idiş, cunoscut din copilărie, cât de tare mi s-a strâns şi m-a durut inima!.. Există în limba moldovenească cuvântul „dor”. Este imposibil să-l traduci în limba rusă. El înseamnă şi dragoste, şi tandreţe, şi un fel de tristeţe îndelungă şi totodată, senină. Când sufletul suspină. Tocmai acest sentiment îl trăiesc atunci când răsună „Tum-balalaika” cunoscută de toţi.

Noi locuiam pe strada Şciusev, între Cotovschi şi Armenească, pe lângă noi trecea drumul spre stadionul nou şi spre cimitir. Şi nouă, copiilor, totul ne era interesant. Auzind sunetele marşului funerar, ieşeam buzna afară, urcam pe un pridvor înalt şi priveam de acolo cine este dus cu camionul în sicriul deschis. După camion mereu mergea orchestra, iar după orchestră ne aranjam noi şi conduceam întreaga procesiune până la capăt. Cimitirul era plin de liliac şi mirosul de liliac se asociază pentru mine până acum cu acelaşi lucru. Nu îmi place liliacul.

Iar pe drumul spre stadion, gloate de oameni în haine de sărbătoare treceau pe lângă casa noastră. Odată, mulţimea mergea la întâlnirea cu artişti de film cunoscuţi, între care erau Veaceslav Tihonov şi Nona Mordiukova. Noi nu am  răzbătut atunci la stadion, dar în ziua următoare, cineva dintre copiii vecini, a venit fuga să ne spună cu sufletul la gură că Mordiukova şi cu Tihonov sunt la magazinul universal central. Am dat fuga până acolo şi, ghemuindu-ne la un loc şi ezitând să ne apropiem, îi urmăream cu pietate pe idolii noştri. Nici nu îmi puteam imagina atunci că peste mulţi ani voi juca rolul fiicei Nonei Victorovna în filmul lui Nikita Mihalkov „Neamurile”. Şi cu Veaceslav Tihonov tot ne vom întâlni în platoul de filmări la Mihalkov, în „Obosiţi de soare”.

** *

Ţin minte cum în anul 1963, pe acelaşi drum dinspre stadion, într-o maşină deschisă, a trecut pe lângă noi Nikita Sergheevici Hruşciov. Drumul de neuitat de acasă spre şcoală, mai ales, toamna, presărat în întregime cu frunze galbene de arţar. Foşnetul şi mirosul frunzelor căzute de arţar mi-a rămas în memorie pentru totdeauna. Şcoala mea dragă nr.15 — pe str. Komsomolskaia, lateral de teatrul de operă, unde strălucea în acei ani neîntrecuta Maria Bieşu! O clădire frumoasă, confortabilă, cu o scară de gală luxoasă, pe al cărei palier se înălţa bustul lui Lenin, iar noi făceam garda festiv, cu cravate de pionier, de ambele părţi ale acestuia. Minunatul nostru director (precum îmi dau seama acum), Iuri Dmitrievici. Nu îmi pot aminti nicidecum numele lui, pentru că noi, mici şi proşti, îi ziceam pe la spate „Şnobel”, pentru nasul lui mare. Aşa a şi rămas în memorie, ca Iuri Dmitrievici Şnobel. Să-i ierte pe elevii lui nepricepuţi!… În programa noastră şcolară era limba moldovenească, o învăţam şi puteam să ne lămurim pe deplin în ea. Dar nu numai dragostea dezinteresată pentru cântat şi versuri a fost cea care m-a atras în activitatea de amator şcolară. Căutam orice posibilitate ca să evit orele la care erau predate obiecte exacte: geometria, algebra, fizica şi chimia. Cei care participau la activitatea artistică de amatori erau eliberaţi de la ore. în spatele şcolii noastre, în perioada dezgheţului hruşciovist, s-a deschis noul teatru „Luceafărul”, al cărui colectiv a fost format din absolvenţii Şcolii de Teatru moscovite „B.V.Şciukin”. „Luceafărul” era denumit „Sovremennik”-ul moldovenesc. Regizorul-şef al teatrului, Ion Ungureanu, monta nişte spectacole de neuitat. Artiştii principali erau Mirce Soţki-Voinicescu, Grigore Grigoriu, Sandri-Ion Şcurea … Noi alergam să privim toate spectacolele în limba moldovenească. Cu teatrul colaborau dramaturgul Aureliu Busuioc, compozitorul Eugen Doga, poetul Emil Loteanu. Când am primit apartamentul nou, cu utilităţi, şi ne-am mutat din centru la Râşcani, s-a constatat că peste o casă de la noi, pe acelaşi palier cu colega mea de clasă, Galea Demidiuk, la etajul 4 al blocului nou, locuieşte Emil Loteanu. Regizorul care filmase până la acea perioadă „Poienile roşii” cu Svetlana Toma în rolul principal. Noi am privit acest film de câteva ori la cinematograful „Patria”, uneori chiar chiulind de la ore. Iar uneori alergam direct de la şcoală, peste drum (peste strada Lenin) la cinematograful „Biruinţa”. În anii mei de şcoală, la Chişinău au început să apară raioanele noi: Botanica, Râşcani ş.a. Iar în raionul Poşta Veche şi la Sculeni locuiau prietenii noştri vechi. Nu ştiu cum au devenit acum. După ce ne-am mutat la Râşcani, am fost transferată imediat la noua şcoală 33, iar în anul următor — la 53, abia construită, chiar lângă apartamentul nostru din strada Dimo, 17. Dar maturizându-mă un pic, în clasa a 8-a, am hotărât să mă întorc la şcoala mea dragă nr. 15, chiar dacă trebuia să mă scol cu o oră şi jumătate mai devreme şi să merg până acolo cu autobuzul. Am rămas fidelă şcolii mele. Acum, probabil, nu mai este actual, dar aveam noi o „Carte de onoare”, unde scriam cu litere de aur numele absolvenţilor cu care şcoala noastră se putea mândri. în această carte (dacă s-a păstrat) există şi numele meu, chiar dacă aveam în certificat note de trei la obiectele exacte. M-au apărat colegele mele de clasă, Olea Babilunga şi Tanea Şcerbinina, eminente. Lângă numele meu era formularea „Pentru o activitate obştească vastă”. Iar o perioadă, am fost şi căpitanul echipei TVC a şcolii. Chiar lângă şcoala noastră era filarmonica moldovenească, unde am ascultat în repetate rânduri evoluările lui Iacov Smolenski, Veaceslav Somov, Dmitri Juravliov — celebri maeştri ai cuvântului artistic de la mijlocul secolului al XX-lea, care ne familiarizau cu tezaurul literaturii mondiale. Şi, bineînţeles, mergeam la toate spectacolele Teatrului Dramatic Rus, situat nu departe de filarmonică. Mult timp, regizorul teatrului era Evgheni Vladimirovici Vengre, socrul surorii mele, Maia.

Îmi amintesc cu o recunoştinţă enormă de diriginta noastră de clasă (din a 5-a până în a 10-a), profesoara de literatură, Maia Filipovna Ionco. Deseori mă gândesc: aş fi evoluat eu acum cu programe de poezie vaste şi aş fi primit oare distincţia de stat „Medalia A.S.Puşkin” cu formularea „Pentru contribuţie mare la dezvoltarea şi păstrarea literatura rusă”, dacă nu ar fi ea? Comunicarea cu o personalitate atât de extraordinară ca Maia Filipovna a format în mine definitiv o dragoste puternică şi profundă faţă de literatura rusă.

…La Râşcani, la cimitirul „Doina”, se află mama mea, Ludmila Alexandrovna Kriucikova, fratele meu, Volodea Kriucikov, şi bunica Claudia Mihailovna Nesterova, care ne-a educat pe noi trei. Acum, vin la baştină rar de tot. Dar atunci când ies din avion, mă învăluie un aer cald şi cunoscut până la durere, care trezeşte în sufletul meu cele mai bune amintiri din copilărie şi adolescenţă, care sălăşluiesc în viaţa fiecărui om până la moarte.

Mulţumesc foarte mult!

Kriucikova, Svetlana. Închinare bastinei // Chișinăul meu / alcăt.: N. Cataeva. – M.: PK Galeria; [Chișinău] : S.n., 2015.

МИХАИЛ ХАЗИН

р.1932

Писатель, журналист, детский поэт и переводчик.

НОВЫЙ ИСТОЧНИК — КИШЛА НОУЭ — КИШИНЭУ

Там Кишинев. За тем холмом

Таится молча, как загадка.

Историческое название Кишинева, по мнению лингвистов, восходит к архаичному слову «кишла», означающему источник, родник, поселение. Есть и такой вариант перевода: «кишла» — это овчарня. За неполных шесть веков своего существования Кишинев (Новый источник), по началу служивший водопоем для овечьих отар, пожил и под оттоманской властью, потом стал опорным пунктом молдавского княжества, потом центром Бессарабии, российским губернским городом, затем румынской провинцией, затем столицей Советской Молдавии и, наконец, стольным городом независимой Молдовы. В этом городе с очень переменчивой судьбой я прожил больше пятидесяти лет. Помню послевоенный Кишинев, еще лежавший в руинах. Помню надписи растекающейся краской на стенах немногих уцелевших домов, торопливо сделанные крупными буквами: «ПРОВЕРЕНО. МИН НЕТ», а под ними подписи — звание и фамилия проверявшего сапера. И вместе с тем город пестрел новостройками. Обогащался центрами просвещения, искусства, науки: выросли корпуса республиканской Академии наук, здание Театра оперы и балета, телевизионная вышка вонзилась в небо над городом. В Кишиневе открылся молодой университет, студентом которого, между прочим, стал и я. В нем получили возможность обрести высшее образование сельские юноши и девушки, дети молдавских крестьян той поры, когда еще и колхозов в Молдове не было. Зато выселения «вредных элементов», кулаков в Сибирь уже имели место. Было среди студентов и немало таких орлов, кто пробовал пробиться в Московский университет и другие престижные вузы, но там не прошли по конкурсу и как бы вынужденно осели в Кишиневе. Среди этих ребят попадались такие, что высокомерно относились к своей молодой alma mater. Помню, на стене студенческого туалета даже появилась уничижительная надпись: «Кто не знает ни гу-гу, попадает в КГУ». На самом деле все обстояло не так уныло. Казалось бы, молодой провинциальный вуз. Но уже среди первых его выпускников были люди, ставшие известными в стране — ученые, поэты, писатели, киношники: Виктор Кочетков, Юрий Черниченко, Виктор Казаков, Павел Сиркес и немало других. Они учились на русском отделении филологического факультета. А из выпускников молдавского отделения нашего факультета, как правило, приехавших в город из сел, выросла и сформировалась значительная часть творческой интеллигенции Молдовы, ее общественных и государственных деятелей. Возрожденный к жизни Кишинев щедро одаривал нас знаниями, любовью, романтическими порывами. Плодотворно действовало литературное объединение при газете «Молодежь Молдавии», которое возглавлял умелый воспитатель литературной молодежи поэт Кирилл Ковальджи. В обсуждениях, диспутах, спорах юношей и девушек, входивших в эту группу, прошли первоначальную закалку такие одаренные авторы, как Светлана Якир, Валерий Гажиу, Рудольф Ольшевский, Ефрем Баух, Валерий Майоров и другие. Заглядывал к нам на огонек и Эмиль Лотяну. На каждом этапе своего развития Кишинев всегда был городом пестрым, многонациональным, разноплеменным. Как и весь этот край, названный летописцем «землей на пути всех бед». Говоря словами Пушкина, «какая смесь одежд и лиц!» Я еще помню цыганский табор, располагавшийся где-то на городской окраине. Художник Илья Богдеско, работавший над иллюстрациями к пушкинским «Цыганам», в таборе нашел девушку, чей облик помог ему создать пленительный образ Земфиры. Часть кишиневской молодежи пыталась вырваться из родного гнезда в Москву, Питер, полагая, что Кишинев — более удобный и уютный город для доживания на склоне лет своего земного срока, чем для старта в большую жизнь. Но и беспокойные души, рвавшиеся в гущу кипучей жизни, сохраняли привязанность и любовь к Кишиневу с его размеренной, вишневовиноградной, баклажанно-перечной атмосферой. Помню это по собственному опыту. Всегда был рад из дальних поездок, командировок вернуться в родную гавань, как ни уступал Кишинев по размаху мегаполисам, мощно манившим романтичные юные души.Если бы столицы стран, существующих на земном шаре, вздумали устроить Конкурс Красоты, наподобие проводимого международного состязания красавиц разных континентов, то, откровенно говоря, Кишинев вряд ли мог бы рассчитывать на призовое место. Архитектурой и памятниками он не очень богат, хотя есть в нем сооружения Опекушина, Бернардацци, Щусева, Плэмэдялэ. Все же, все же Кишинев запомнился мне таким привлекательным, прелестным, особенно в какие-то его сезоны или моменты, что не сберечь в душе любовь к нему невозможно. Сама природа — фантастически щедрый дизайнер этого уютного южного города. Кишинев излучает море обаяния летом, когда его проспекты и переулки тонут в зелени бульваров, парков, садов. Осенью, когда сам воздух его насыщен ароматом виноградных выжимок, а на голову тебе то и дело, как благословение с неба, слетает с клена, каштана, акации золотой невесомый лист. И зимним вечером, укрытый белоснежным покрывалом, присыпанным метельным созвездием снежинок. И весенним утром, когда птичьи трели славят нарождающийся день, когда за твоим окном цветут вишни, черешни, абрикосы, персики и пробужденные жизненные соки в таинственном безмолвии весны вершат свой титанический труд. А если от местных прелестей перейти к размышлению о том, как выглядит Кишинев на арене истории, какова его известность в мире, я бы из многих возможных вариантов выбрал и подчеркнул три пункта, которые кратко обозначу. Пункт первый. Кишинев — пушкинский город. Три года своей недолгой жизни Александр Сергеевич провел в кишиневской ссылке (1820-1823), в Бессарабии, отвоеванной у Турции совсем незадолго до прибытия туда Пушкина. Для поэта, за всю жизнь так и не получившего соизволения верховной власти на поездку за границу, этот новый край державы, с его армейским гарнизоном, офицерами и генералами, покорившими Париж, с обществом южных декабристов, с войском генерала Ипсиланти, готовившегося ринуться со своими гетеристами в битву за освобождение Греции от турецкого владычества, — этот край был своего рода выходом за пределы империи, дал уйму новых впечатлений. В творческом отношении годы ссылки поэта в Кишинев, под начало генерала Инзова, были очень плодотворны. Заодно с последовавшей потом мировой славой Пушкина получил известность в мире и Кишинев. Пункт второй. Кишиневский погром в самом начале XX века, в пасхальные дни 1903 года, прогремел на весь мир. На этот раз Кишинев печально прославился как город кровавой резни, разразившейся при внешнем невмешательстве властей. В результате этих событий в Кишиневе само русское слово «погром» получило всемирную известность, вошло в словарный состав многих иностранных языков. По мнению многочисленных современников и последующих историков, погром был спровоцирован, в частности, антисемитским подстрекательством издателя ежедневной газеты «Бессарабец», праворадикального черносотенца Павла Крушевана, депутата 2-й Государственной думы. Охранное отделение, конечно, тоже приложило руку к разжиганию беспорядков. Погром был выгоден власти, напуганной нарастающей волной революционного движения. Он призван был затормозить этот грозный вал, нагнать страху на бунтующую молодежь. Масса людей, понятия не имевших о существовании на глобусе города по имени Кишинев, вдруг узнала о погроме из прессы, из выступлений писателей гуманистов, видных ученых, государственных деятелей. В частности, из полной возмущения речи тогдашнего президента США Теодора Рузвельта, в которой он заявил: «Мне нет нужды подробно останавливаться на очевидном факте — с каким гневом американский народ воспринял весть о поразительных насилиях, учиненных в Кишиневе. Никогда еще не приходилось мне встретить в нашей стране такой мгновенный и единодушный отклик, такое проявление сочувствия к жертвам и ужаса от совершившихся злодеяний». Не будет преувеличением сказать, что на погром в Кишиневе откликнулась вся мировая общественность. Но этого мало. Крушеван тоже не сидел сложа руки. Словно прозревая будущее зомбирование публики, он, в духе яростной контрпропаганды, стал доказывать, что кровавый погром организовали сами безродные враги царя и отечества. С какой целью? Чтобы навлечь позор на царя батюшку и страну, ненавистную им за мнимые гонения и обиды. И еще для того, чтобы под вопли о понесенных жертвах получить щедрое возмещение золотом от Америки, долларами от ее благотворительных фондов. Но и этого мало. Вскоре после погрома, как бы в доказательство того, что злокозненное племя заслуживает любой, самой лютой расправы, Крушеван основал в Петербурге недолго продержавшуюся газету «Знамя», в которой он, Крушеван, первым — и впервые в мире — под названием «Программа завоевания мира евреями» осуществил публикацию «Протоколов сионских мудрецов» (28 августа — 7 сентября 1903). Крушеван снабдил «Протоколы» своим вступительным словом и, по мнению ряда исследователей, принял участие в изготовлении путевки на казнь целого народа. «Протоколы» эти — фальшивка XX века, библия антисемитизма — принесли в мир много лжи и зла. Они изданы и постоянно переиздаются в переводе на десятки языков. Их немыслимый тираж составляет миллионы экземпляров. К сожалению, история первоначального выхода «Протоколов» на орбиту читательского внимания через Крушевана и погром косвенно связана с Кишиневом. И в третий раз «новый источник, кишла ноуэ» напомнил миру о себе, когда после удаления Никиты Хрущева с исторической арены скромный город Кишинев взамен дал из своей глубинки двух новых генсеков, двух новых глав Советского государства — Леонида Брежнева и Константина Черненко. Длинным шлейфом потянулся за ними из Молдовы в Москву целый ряд высокопоставленных чиновников, в том числе и будущий министр внутренних дел СССР Николай Щелоков. (Между прочим, начальником канцелярии МВД страны при могущественном министре состоял молодой человек с созвучной фамилией Сергей Щелкунов. Сергей был секретарем комитета комсомола Кишиневского университета, когда я был студентом.)Леонид Ильич в годы, когда был лидером Молдовы, запомнился тем, что проявил заботу о благоустройстве Кишинева, о развитии культуры, спорта, особенно футбола, в нашем крае. В ту пору мы, студенты, много субботников подряд трудились с лопатами в руках на сооружении Комсомольского озера. Нам говорили, что именно Ильич Второй выдвинул идею создать в городской зоне цветущий парк с обширным водоемом, лодочной станцией, плавучим рестораном. И действительно, парк, каскадная лестница, озеро получились очень живописными. Правда, в наши дни, в XXI веке, красота зоны отдыха видоизменилась. На территории бывшего парка выросли виллы и коттеджи новых хозяев жизни — предпринимателей, финансистов, видных граждан. А постаревшие шоферы Брежнева, в молодости служившие в цековском автохозяйстве и возившие по республике первого секретаря, все эти Васи, Вани, Коли любили повспоминать, какой, в сущности, добрый человек был Леонид Ильич, как он любил спорт и жизнь вообще. Как он держал под личным контролем строительство республиканского стадиона. Как вникал в комплектование «Буревестника», в те годы главной футбольной команды Молдовы, успешно выступавшей в высшей лиге страны. Да, Брежнева интересовала не только игра лучших мастеров кожаного мяча. Бывало, вспоминает один из шоферов, едем с Леонидом Ильичом по работе в район — Каларашский, Унгенский. Едем вдоль весенних садов, виноградников, а где-то на окраине села мальчишки на лугу гоняют по зеленой траве тряпичный мяч. Тоже разновидность футбола. Увидев такую сельскую картинку, Леонид Ильич обычно просил остановиться, выходил из машины и, немного понаблюдав за игрой, заводил с ребятами дружеский разговор. Анализировал их действия, давал советы по игре, интересовался их учебой, состоянием спорта в их школе и в селе. После чего садился в машину и следовал дальше по своим государственным делам. У Кишинева издавна установилась репутация пушкинского города. Память о пребывании Александра Сергеевича хранят заезжий дом, где прибывший поэт остановился, церковь Благовещенья, куда он ходил вместе с генералом  Инзовым, акации и шелковицы парка, в тени которых он гулял. Всего не перечислишь. Можно довольно определенно указать, с какой даты в этом краю берет начало традиция чествования памяти о поэте. Июнь 1880 года. Грандиозное событие. В Москве открыт прекрасный памятник Александру Сергеевичу работы Александра Михайловича Опекушина. В Кишиневе тотчас же возникла мысль последовать примеру белокаменной, тоже увековечить монументом память о пребывании Пушкина в этом крае. Все сословия единодушно и горячо поддержали эту идею, охотно предложили начать сбор народных денег. Но бюрократические правила сдерживали порыв. Местная интеллигенция обратилась в инстанции с просьбой разрешить сбор добровольных взносов в фонд сооружения памятника. Разрешение было получено. Все слои населения не замедлили внести свою лепту. В архивах я листал и читал сохранившиеся ведомости сбора средств. Большая удача: памятник для Кишинева согласился сделать сам Александр Михайлович Опекушин. В августе 1880 года скульптор принимается за работу над бронзовым бюстом, завершает ее к февралю 1881 года. Поэт запечатлен с обнаженной головой, в накинутом на плечи плаще. В апреле бюст по железной дороге привезли в Кишинев. Теперь предстояло решить, в каком месте парка поставить памятник, каким должен быть пьедестал, из какого материала изготовлен. Решили установить памятник в липовой аллее парка, где любил гулять поэт. После долгих обсуждений с мастером вариантов постамента Опекушин нашел тонкое и точное решение. Он разработал пьедестал в виде колонны ионического ордера, установленной на каменном квадрате, вверху колонны — бюст поэта. Изящная колонна стала как бы его естественным продолжением. Стройный как свеча, памятник был торжественно открыт 26 мая 1885 года. Кишинев стал первым в Российском государстве провинциальным городом, соорудившим пушкинский монумент. Нечего и говорить, что в последующие отрезки истории слава Кишинева как пушкинского города не шла на убыль. В послевоенные годы был бережно отреставрирован заезжий дом купца Наумова, и в этом помещении открылся музей Пушкина. Из каких только дальних мест не приезжают сюда поклонники творчества великого поэта. Ко дню рождения Александра Сергеевича неоднократно приурочивались концерты, лекции, масштабные Пушкинские праздники в Кишиневе, а также в живописном молдавском селе Долна, где ссыльный поэт гостил в поместье Ралли-Арборе. В лесу возле Долны поныне журчит родник Земфиры, близ которого, согласно преданию, поэт увидел эту прелестную смуглую девушку, встретился с цыганским табором и недели две путешествовал по Бессарабии с цыганами. На прекрасных пушкинских праздниках в Кишиневе, а также в Долне, на  лесной лужайке у родника Земфиры побывали и выступали Ярослав Смеляков, Михаил Светлов, Расул Гамзатов, Эдуардас Межелайтис, Кайсын Кулиев, Булат Окуджава, Фазиль Искандер, Виктор Астафьев, многочисленные гости из республик и зарубежных стран. Все они, конечно, общались с молдавскими писателями — в профессиональных дискуссиях, совместной работе над взаимными переводами, просто как коллеги. С Кишиневом связаны имена многих местных мастеров слова, кисти, музыкального искусства, создавших произведения, насыщенные национальной и общечеловеческой духовной энергетикой. Стихи и проза Григоре Виеру, Думитру Матковского, Николае Дабижи и обширного ряда их коллег широко известны, любимы в Молдове, в соседней Румынии, да и в Европе и за ее пределами. Кстати сказать, не все знают, что молдавский и румынский — это не разные языки, а два названия одного и того же языка. Сомневаясь, некоторые спрашивают: может быть, это просто родственные языки? Может быть, молдавский — просто диалект румынского? Нет, отвечаю я, это один язык. Приезжая из Кишинева в Бухарест, я там, в Румынии, изъяснялся на нем так же свободно, как дома. Для меня это один из родных языков, поэтому в работе над переводом произведений моих молдавских коллег на русский язык я обходился без подстрочников. Всегда шел непосредственно от оригинала. А перевел я на великий и могучий целый пласт молдавской литературы, созданный десятками одаренных авторов. Тепло были встречены читателями и критикой переведенные мной рассказы Иона Друцэ, его пьеса «Каса маре», романы Иона Чобану, Владимира Бешлягэ, Емилиана Букова, сценарии Эмиля Дотяну, Георге Маларчука и много других публикаций разных жанров. Ожерелье виноградных плантаций окружает Кишинев, который пользуется заслуженной славой своей винодельческой продукции. Молдова занимает 13-е место в мире среди винодельческих стран. Аромат, букет, разнообразие молдавских вин отвечают самому взыскательному вкусу истинных ценителей. При случае кишиневец не без гордости любит напомнить, что наше красное сухое вино «Негру де Пуркарь» («Черное Пуркарское») в Молдове закупают даже для винных погребов английской королевы. По мнению специалистов, сухие вина, располагающие к культуре потребления, — прекрасное средство борьбы с алкоголизмом. (Несмотря на это, во время антиалкогольных кампаний, проводившихся по директивам сверху, в Молдове некоторые угодливые чинуши заставляли выкорчевывать виноградники, даже кусты столовых сортов.) Илья Эренбург, приезжавший в Кишинев, конечно же, продегустировал молдавские вина. И с похвалой отозвался о них, отметив, что многие из них по вкусовым качествам и другим показателям не уступают знаменитым французским винам. Этот отзыв почтенного писателя, знатока Парижа и Европы, был оживленно воспринят в нашей литературной среде. Некоторые любители напитков покрепче вспоминали ностальгически фронтовые сто грамм. Другие, побывавшие в Заполярье, в Сибири, хвалили питьевой спирт, который в свободной продаже продаже в тех краях. Третьи предпочитают крепляк, креплёное вино или вина вермутного типа, настоянные на карпатских травах «Букет Молдавии», «Утренняя роса». И все же добротные сухие вина господствуют на наших. торжествах, юбилеях, встречах с друзьями. Правда, иногда напиток на пиршественном столе оказывается совершенно неожиданным. Вспоминаю летний день на исходе 70-х годов. В редакцию журнала, где я тогда работал, позвонил поэт Николае Дабижа, главный редактор еженедельника «Литература ши арта», и пригласил зайти к нему в конце рабочего дня. Естественно, я поблагодарил и обещал заглянуть. Нетрудно было догадаться, по какому поводу намечена встреча. Повод был вполне достойный. Пишущая братия уже знала, что не так давно Дабиже присуждена республиканская комсомольская премия за его новый сборник стихов. По этому случаю Николае пригласил коллег. На столе стояли красивые керамические фляги, кувшины с запотевшими боками — от студеного содержимого. Нам налили бокалы. Приятно пригубить в жаркий день холодный напиток. Но что за чертовщина?! Вместо вина в бокалах оказалась… вода. Вода! Недоумение возникло на лицах некоторых гостей. Дабижа поспешил дать разъяснения. Дело в том, что денежные средства полученной им премии Дабижа подарил на постройку колодца в его родном селе, расположенном в засушливом Буджаке, на юге Молдовы. Красивый подарок, спору нет. Колодец оперативно соорудили. И первую воду из этого новорожденного источника односельчане Дабижи привезли ему в Кишинев в этих флягах. Этой влагой поэт решил поделиться с друзьями. Гости выпили эту чудесную воду, растроганные и благодарные. Об этом красивом жесте Николае Дабижи я тогда написал заметку для «Комсомольской правды». Она называлась «Подаренный колодец». Должен добавить, за минувшие с тех пор десятилетия Дабижа вырос в классика молдавской литературы, видного демократического общественного деятеля своей небольшой страны. И еще подробность: все эти годы Николае Дабижа продолжает возглавлять еженедельник «Литература ши арта», на мой взгляд, лучшую газету Молдовы. Вот такая кишиневская историйка вспомнилась. Пользуясь случаем, хочу пожелать доброго здоровья друзьям, коллегам в Кишиневе, мира и процветания этому приветливому, гостеприимному городу, столице независимой Молдовы.

Хазин, Михаил. // Мой Кишинёв / сост. Н.Катаева. – Москва: Галерия; [Кишинэу]: Б.и., 2015. – С. 232 – 240.

Ш Е В Е Л Е В

ИЛЬЯ НИСОНОВИЧ

р. 1921

Офтальмолог

Хороша та книга, которую интересно читать не только сначала, но и открыв наугад.

Обидчивость, вспыльчивость и упрямство — генетическая триада глупости.

Не ценящий преданность рискует быть преданным.

Посредственности — неотличимы, личности — несравнимы.

Быть здоровым молодому человеку — значит игнорировать свои болезни.

Непосредственность и бесхитростность в глазах прагматика — глупость.

При любви пожар начинается сверху, а при похоти — снизу.

Бывает оскорбление под маской комплимента, но может быть невольный комплимент под «маской» оскорбления.

Чтобы стать счастливым, надо прежде всего осознать, в чём твоё счастье, а затем — найти к нему дорогу.

Мыслитель читает афоризмы глазами ученика, обыватель — глазами оценщика.

Ум — базис, интеллект — надстройка.

В экстремальной ситуации чаще выживают не физически крепкие, а сильные духом.

Есть люди труднопереносимые в повседневной жизни, душевное богатство которых раскрывается лишь в экстремальной ситуации.

Гениальные мысли, родившись не стареют, а молодеют, обретая с годами своих адептов в рядах нового, молодого поколения.

Надо быть достойным самого себя.

Мы навязываем детям множество советов в мелочах и уходим от советов в жизненных вопросах из боязни взять ответственность за их судьбу.

ALBERT EINSTEIN

1879 –  1955

Fizician

Doar două lucruri sunt infinite, universul şi prostia umană, însă nu sunt sigur despre primul.

Te naşti într-o cireadă de vite şi trebuie să te bucuri că nu eşti călcat în picioare înainte de vreme.

Dacă nu poate fi plătit cu niciun preţ, înseamnă că nu are nicio valoare.

Ca să-ţi pierzi capul, trebuie să-l ai.

Oamenii slabi se răzbună. Oamenii puternici iartă. Oamenii inteligenţi ignoră.

Căsnicia îi face pe oameni să se trateze unul pe altul ca nişte acte de proprietate, nu ca nişte fiinţe libere.

E posibil ca totul să fie scris stiinţific, dar nu ar avea sens, e ca şi cum ai descrie o simfonie de Beethoven ca o variaţie între presiunile de undă. Cum s-ar descrie senzaţia unui sărut sau «te iubesc» al unui copil?

În mijlocul teoremelor şi ecuaţiilor, nu uitaţi omul!

Rădăcinile psihologice ale războiului sunt, după părerea mea, întemeiate din punct de vedere biologic pe caracteristicile agresive ale fiinţelor de sex masculin.

Relativitatea se aplică la fizică, nu la etică.

E adevărat că un individ cu o fire liberă şi cinstită poate fi distrus, dar el nu poate fi niciodată subjugat sau folosit ca o unealtă oarbă.

Toată ştiinţa nu-i decât rafinarea gândirii de zi cu zi.

Problemele importante cu care ne confruntăm azi nu pot fi rezolvate la acelaşi nivel de gândire la care eram atunci când le-am provocat.

Dacă nu poţi explica ceva unui copil de şase ani, atunci nici tu nu ai înţeles.

A devenit cumplit de evident că tehnologia ne-a depăşit umanitatea.