Категория Chisinaul evreiesc * Еврейский Кишинев

Юлия Семёнова

15.10.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

ЮЛИЯ СЕМЕНОВА

журналистка

СТАРЫЙ, УЮТНЫЙ КИШИНЕВ:

«БРОДВЕЙ», АННА КАРЕНИНА ПО-КИШИНЕВСКИ, ЖАРЕНЫЕ ПЕРЦЫ И ДЖИНСА

Старые кишиневцы — не по возрасту, а по духу — узнают друг друга издалека.

Один мой коллега, который приехал в Кишинев уже женатым человеком и, как ни странно, живет здесь примерно лет двадцать, когда-то удивлялся: «Почему, когда здесь встречаются два незнакомых человека, сразу начинают выяснять, кто в какой школе учился?». Да это ж город такой был! Раньше здесь все друг друга знали. Если не лично, то заочно, через знакомых. И если даже этим заочно знакомым людям никогда так и не довелось встретиться (в чем я лично очень сомневаюсь), то будьте уверены: они все равно располагали друг о друге массой сведений — кто где учился, кто с кем дружит, кто на ком женился, сколько человек было на свадьбе и как выглядела двоюродная тетя жениха. Такая популярность никого не раздражала. Разве что удивляла гостей столицы. Но им объясняли: это в традициях Кишинева, что тут непонятного?

Старые кишиневцы — не по возрасту, а по духу — узнают друг друга издалека. И тут же начинают искать общих знакомых. До сих пор. Причем неважно, в какой точке мира происходит их беседа. Как-то в Израиле мы с мужем познакомились с симпатичной супружеской парой, приехавшей сюда из Кишинева лет тридцать назад. Поговорив минут этак десять, выяснили, что у нас есть общие друзья: академик Борис Цукерблат и его супруга, известный в Молдове историк Клара Жигня несколько лет назад перебрались из зеленого Кишинева в пустыню Негев, в Бэер-Шеву. Мы — уже все вчетвером — тут же поговорили с ними по телефону и назначили на следующий день встречу в приморской Герцлии. И там, в ресторане, когда снова начали выискивать общих знакомых, обнаружилось, что Борис Цукерблат дружит с американским бизнесменом Даниилом Сахновским, с женой которого мой муж учился в одном классе. Более того, именно в это время чета Сахновских тоже гостила в Израиле. Так, спасибо кишиневским традициям, мы встретились и с ними. И, конечно, всласть повспоминали наш когда-то замечательный город.

ПО СТОПАМ АННЫ КАРЕНИНОЙ

Проспект Штефана чел Маре, который до сих пор многие по привычке называют проспектом Ленина, четко делил Кишинев на две части. Верхняя, с ее красивыми особнячками, построенными еще до войны, всегда считалась престижной. Нижняя — с приземистыми домишками, узкими кривыми улочками и шумными базарами — была как бы вторым сортом. И хотя ее обитатели не могли похвастаться ванными, туалетами и газовыми плитами в квартирах, все же повод для гордости у них был. Да еще какой! Именно в этой части города, в заезжем доме купца Наумова на улице Антоновской, 19 около двух месяцев жил когда-то Александр Сергеевич Пушкин. Он бродил именно по этим хитросплетенным улочкам и переулкам, а не по надменной Садовой (теперь Матеевича), которой, кстати, в его времена и в помине не было.

Впрочем, соседство с духом великого поэта снобизма обитателям нижней части Кишинева не прибавляло. Тут царила соседская демократия. В крохотных дворах, где хозяйки летом варили то варенье из белой черешни (обязательно с лимоном!), то сливовое повидло, с утра до поздней ночи толпилась ребятня. Здесь, во дворах и на глазах у всех, происходили самые важные и самые интересные события в жизни.

Тут были драмы почище шекспировских. Ну, например, почтенный муж семейства полюбил домработницу, девушку из деревни. Но одновременно он безумно любил жену и расставаться с ней не собирался. Домработница родила ему ребенка. Счастливый отец торжественно объявил об этом супруге. Но та отчего-то его радости не разделила. Она в слезах выскочила во двор и бросилась к соседке: «Мадам Муся (здесь все были предельно воспитаны), у вас есть железнодорожное расписание?». — «На что вам, мадам Циля?». — «Хочу узнать, когда приходит московский поезд, и под него броситься!». Всплеснув руками, мадам Муся созвала других соседок. Мадам Циле сочувствовали, успокаивали и объясняли, что московский поезд приходит очень поздно, когда уже темно, и как она дойдет до вокзала? Мадам Циля с этими доводами согласилась и прожила еще много лет. И все это время рядом с ней была ее помощница-соперница-домработница. Она самозабвенно ухаживала за своей хозяйкой — и когда та состарилась, и когда совсем слегла. И потом еще много лет ходила на могилку мадам Цили. Поминала ее и по православному и по иудейскому обычаям. И дочь этой домработницы тоже поминала мадам Цилю, а потом куда-то уехала, говорят, в Израиль.

НЕ ЗНАЯ БРОДА, НЕ СУЙСЯ НА БРОДВЕЙ

Кишиневское лето вкусно пахло жареными перцами. Этот запах кочевал из года в год, из десятилетия в десятилетие. Он окутывал знойный город, словно шалью, и уравнивал в правах все его районы. Перцы жарили и на аристократической Кузнечной (ныне улица Бернардацци), и на Советской (теперь Рава Церельсона), в растущих, как грибы после дождя, новостройках-хрущевках Рышкановки и Ботаники, на зеленой Малой Малине и шумной рабочей Отоваске. Даже, представьте, жители элитных сталинских домов на самом проспекте Ленина ужинали жареными перцами. А через раскрытые окна доносились в кухни с улицы не гудки автомобилей, как сегодня, а гул голосов. Вечером проспект Ленина становился Бродвеем, который принято было называть просто Бродом.

Ходить по Броду — это было круто! На маленьком пятачке между улицами Котовского и Пушкина по вечерам гуляла продвинутая молодежь. Если кто-то случайно попадал в эту модную разноцветную толпу, на него не обращали внимания. У Брода были свои правила.

Походка. Она должна быть ленивой, чуть вразвалочку. Чтобы стопа немного косолапила. Чтобы, шагая, приподниматься на носок. Походка выдавала своих. Ей следовало учиться и учиться.

Одежда. Естественно, все самое модное. Водолазки, тянучки, яркие приталенные рубахи с остроконечными воротничками и крупным рисунком. Махровые носки и вельветовые тапки — махра и мокасы. У крутейших — туфли на сумасшедшей платформе: шкары, или колеса. Брюки-клеш — клеша.

Джинсы стоили сумасшедших денег, больше, чем зарплата инженера. Слово «джинсА» произносилось не с презрением, как теперь, а с благоговейным придыханием: позволить себе такую роскошь (ее еще найти надо было!) могли лишь единицы. Добиться эффекта «потертости» штанов можно было вывариванием. У обитателей Брода было несколько специальных рецептов, которыми делились лишь с ближайшим окружением.

На Броде было не принято удивляться. Даже если было очень любопытно, здесь старались сохранять равнодушный и несколько утомленный вид. Это создавало ощущение загадочности и особой привлекательности.

BСПОМНИМ О «ЮНОСТИ»

Каждое лето в Кишиневе происходили события мирового значения, например, открытие танцплощадок. Это теперь молодежь может танцевать во всяких там диско-клубах круглосуточно и круглогодично. Раньше это развлечение было сезонным. Вдоволь нагулявшись по Броду, показав себя и посмотрев на других, многие завзятые «бродвейцы» отправлялись на «Юность» в Долину Роз или на «Улыбку» возле Комсомольского озера.

На невысоком подиуме играл ансамбль. Несколько электроинструментов, репертуар из модных советских ВИА (вокально-инструментальных ансамблей) и пара-тройка песен из «Битлов». Тогда еще не было понятия «фанаты», но фанатки уже существовали. Трясясь в шейке, девушки старались пробраться поближе к музыкантам. Познакомиться простой безвестной студентке или старшекласснице с каким-нибудь бас-гитаристом с танцплощадки было почти так же невозможно, как сегодня, например, с Тимати. Но, увы, чаще всего девушек (которые приходили сюда стайками) интересовали именно эти вдохновенные и недоступные личности. Редко когда их вниманием завладевал какой-нибудь парень из танцующих рядом. И практически никогда не удостаивались даже взгляда те бедолаги, которые не могли заплатить за вход и толпились вокруг «Юности» или «Улыбки», слушая музыку и со стороны наблюдая за развитием событий. Среди зрителей было много пэтэушников (учащихся ПТУ), одетых в одинаковую форму.

Иногда, когда танцы заканчивались, между зрителями и теми, кто выходил с танцплощадки, начинались потасовки. Это называлось «помахаться». До серьезных драк дело не доходило, однако во избежание недоразумений вокруг танцплощадок начали дежурить милиционеры. «Юность» они иногда охраняли даже с собаками.

НА АЛЛЕЯХ ТЕНИСТОГО ПАРКА

Милиция охраняла не только танцплощадки, но и вечерние парки. Теперешняя конная полиция — это то новое, которое называют хорошо забытым старым. И в шестидесятые, и в семидесятые по темным аллеям всех городских лесопарков гарцевали на лошадях милиционеры. Целующихся парочек они не трогали, но вот если ловили кого за распитием на лавочке самого дешевого «Вин де масэ» из бутылки, отправляли в опорный пункт для разбирательства.

В летние дни в парках было многолюдно. Плотность загорающих на пляже Комсомольского озера была не меньше, чем на морском побережье в Затоке, например. В конце пятидесятых главной достопримечательностью озерного пляжа был ресторан «Чайка», который многие почему-то называли «Ласточкой». Но что в имени? Главное ведь содержание. А оно было вкусным и дешевым. Именно поэтому «Чайку»-«Ласточку» так любили кишиневцы, и поверьте, каждый, кто хоть однажды там побывал, вспоминает об этой точке общепита с ностальгией и по-прежнему считает ее самой лучшей, несмотря на обилие ресторанов, ресторанчиков и баров в теперешнем Кишиневе.

А в парке Пушкина был ресторан «Норок». С торца кинотеатра «Патрия», в подвальчике — «Крама» с удивительным скрипачом. Попасть в эти заветные места рядовому гражданину было практически невозможно. Обедать там дорого, а ужинать — не пробиться. Но демократичный народ не унывал: во-первых, напротив «Патрии» была забегалока «Фокушор» с мититеями и кырнэцеями. А во-вторых, можно было, купив в уличном киоске пирожок с мясом, уютно утроиться на «восьмерке». Так назывался один из уголков парка Пушкина, где вокруг толстых стволов столетних шелковиц кругами располагались скамейки.

Кого только не было на этой «восьмерке»! Молодые мамаши с колясками, интеллигентного вида дедушки с газетами, студенты с конспектами, непризнанные гении с вдохновенными взорами и городские сумасшедшие, над которыми, впрочем, никто не смеялся. А по вечерам сюда приходили компании с гитарами. И в зависимости от того, какое десятилетие стояло на дворе, пели песни.

А потом вдруг как-то незаметно все изменилось. Тот город исчез. Осталась в прошлом ленца и неторопливость южной столицы, улицы заполонили иномарки, базары и базарчики, магазины и магазинчики с яркими разноцветными вывесками. И Кишинев приобрел совершенно другой облик. И каждый раз вспоминается цветаевское: «Торжественными чужестранцами проходим городом родным». Или окуджавское: «Хоть флора там все та же, да фауна не та».

Источник

1

Анатолий Наточин

31.05.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

АНАТОЛИЙ НАТОЧИН

«Всё-таки Кишинев – замечательный городок был. В те времена небольшой, компактный, очень зеленый и какой-то «жилой», если так можно определить город. А весной и летом с потрясающе «вкусными» запахами! Именно запахи больше всего почему-то будоражили чувства и по сей день главная ностальгическая нотка в моих воспоминаниях о Кишиневе. Даже в своем рассказе о Кишиневе для туристического сайта поведал историю одного из последних посещений города, когда рано утром, выйдя покурить на улицу из гостиницы, был «нокаутирован» этим свежим и неповторимым весенним ароматом зелени!! До слёз!

Наш центр был вообще просто замечательный. Прежде всего непосредственным соседством с легендарным для города парком Пушкина. Все пути по городу всегда старался прокладывать через этот парк, очень он был хорош и уютен. Неподалеку столь же легендарное Комсомольское озеро, главное «гуляльно-выходное» место города. Проспект Ленина – главный променад, «Бродвей» городской.…

… И все-таки главная память детства – наш дом на улице Подольской в Кишиневе. Я иногда думаю, что моя любовь к Кишиневу — это та старая память к той улице и к тому дому!

В те времена улица еще называлась Подольская (потом она стала Искрой, потом еще как-то), в самом центре, между улицами Пушкина и Гоголя. В конце шестидесятых на месте нашего дома построили Дворец молодежи. Дом был почти двухэтажный, т.е. первый этаж был полуподвальный, второй с парадной лестницей прямо в нашу квартиру с улицы. Облик Подольской был совершенно другим. Сама улица была выложена брусчаткой, по краям дороги росли старые густые каштаны и шелковица. Когда по улице проезжал грузовик, треск и грохот долго висел над мостовой. Хотя в те годы машин по этой улице ездило не много.

Квартира по тем временам была барская. Три комнаты, кухня, веранда. Во дворе был свой небольшой садик, сарайчик для угля, подвал. И большой общий двор для нас, мелкоты. Впрочем, в те времена любой общий двор был исключительно нашим детским владением. Вся жизнь проходила там, во дворах, в сараях и на крышах, в закутках и холодных подвалах. С этим двором у меня связано одно из первых потрясений. Было мне года четыре, я шел по направлению к дому, когда на меня напал жутко страшный и агрессивный петух. Он налетел внезапно, так, что я даже не успел понять что происходит и клюнул меня в висок. Естественно потекла кровь. От обиды и боли я, растирая слезы и кровь, с диким воем влетел домой. Мама завопила, что ребенку выклевали глаз. От этого мне стало еще страшнее и обиднее. А папа с воплем «убью-ю-ю!!!!» помчался во двор ловить петуха. Картина должна была быть живописнейшая. У папы была болезнь позвоночника, он не сгибался, это был военный трофей. Как он ловил петуха не знаю. Но когда несчастный петух оказался в папиных руках, он просто в неописуемой ярости оторвал ему голову!!!!

Надо сказать, что эта наша старая квартира была очень уютная и теплая. Она многократно ремонтировалась и перестраивалась, наверное, по сегодняшним меркам была не вполне комфортабельна, печное отопление, впоследствии переделанное на паровой котел, угольная колонка на горячую воду. Но мне, мальчишке, это было “по барабану”. Здесь было много места для игр, окна выходили на улицу и во двор, так что всегда можно было контролировать ситуацию в округе. У нас была достаточно обеспеченная семья, поэтому такие блага цивилизации как телевизор, проигрыватель и радиоприемник в нашем доме были всегда (по крайней мере, на моей памяти). А уж друзей моего возраста в округе было просто немерено.»…

А этот текст из рассказа про первую поездку в Израиль в 1993 году:

«Мы с женой и дочкой в первый раз едем в Израиль. Для меня это не первое заграничное путешествие, для моих девушек все это чудо-расчудесное! И ожидания соответствующие. Но всё же, чтобы понять наши ощущения в тот момент надо вернуться немного назад, в СССР.

Мы родились и до 1992 года прожили в Кишиневе. Правда, наши родители попали туда только после войны, но мы считали себя абсолютно местными, бессарабскими. Надо сказать, что Кишинев был удивительным городом. На редкость уютным и теплым. Вообще то, в нем было удачное сочетание столичного города и тихой провинции, что создавало массу удобств для жизни. Плюс удивительный южный колорит.

Как вы может быть помните из истории Российской империи, южные и западные окраины страны были чертой оседлости для евреев. Кишинев и Молдавия такими остались не по факту законов наследницы империи, а скорее по традиции. И не чертой оседлости, а просто «местом компактного проживания». Достаточно сказать, что в Кишиневе в 50–60 годы вторым по значению языком после русского был идиш, а вовсе даже не молдавский. И говорили в Кишиневе очень часто на восхитительной смеси русского с идиш. Нечто подобное было в Одессе, но с гораздо более ярким колоритом и «вкусным» добавлением украинской мовы. Как шутили тогда в Кишиневе:

«Одесса — пригород Кишинева». Это, конечно, большая натяжка, скорее было наоборот, но в каждой шутке была лишь доля шутки. Просто дело было в том, что Кишинев, как столичный город, имел более высокую категорию по снабжению, чем Одесса. Каждую субботу одесситы ехали на дизеле (это аналог электрички) в Кишинев отовариваться.

Для того, чтобы представить себе количество евреев в Кишиневе приведу такой пример. Из 120 человек моего выпуска школы в 1972 году 70 (семьдесят!!!) были евреи!!! А это была обычная средняя кишиневская школа, правда, очень неплохая. В 2005 году мы с одноклассниками дружно отметили своё пятидесятилетие в … Израиле!!!! Приехало 30 человек, четверть выпуска! Плюс жены-мужья, дети. США, Германия, Великобритания, Россия и, разумеется, израильские ребята. И ни одного из Кишинева!!!

У жены была приблизительно такая же ситуация в школе и консерватории, а потом и в жизни. Она пианистка. Можете представить себе контингент в этой сфере!

И что очень важно, в Кишиневе в те времена был реальный «социалистический интернационализм». Особенно это ощущалось в старом одноэтажном городе, в больших и малых дворах, где вперемешку жили все. Моя теща, украинка из-под Белой Церкви, училась готовить фаршированную рыбу у тети Неси, коренной бессарабской еврейки. И, по рассказам очевидцев, научилась это делать лучше своего учителя. А как все хозяйки летом разводили костер во дворе и начинали варить в медных тазах абрикосовое варенье! Или печь «синенькие». Это же была «картина маслом»! А представьте себе ватагу разномастных ребятишек, влетающих в любую из квартир двора, и как их всех пытается накормить радушная тетя Хая, мама конопатого Оси! И кто там смотрел на кошерность или православный пост? Все жили одной большой и очень многонациональной семьей.

Я, конечно, покривлю душой, если скажу, что все было так безоблачно и идиллически. Бывало всякое и с «битьем посуды». Но не было бытового животного антисемитизма. Никогда. Просто потому, что не было. Зато он существовал негласно в жизни, в поступлениях в институт, в занятии каких-либо должностей, в жизненных перспективах.»

0

Анатолий Штаркман

26.04.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

Анатолий Штаркман

КИШИНЕВСКАЯ ВЕСНА

Дом Катаржи

Желающие переселиться в Бессарабию освобождались, по сравнению с другими губерниями еврейской оседлости, от уплаты пошлин за торговые свидетельства (1830 г.), за натуральный постой (1833 г.), за гильдейские повинности для строящихся домов, лавок, промышленных предприятий (1839 г.). Не только льготы стимулировали увеличение еврейского населения Кишинёва, но и насильственная высылка евреев из различных мест. Высочайший указ 1829 года о переселении евреев из городов Николаева и Севастополя “в Бесарабию на льготных условиях” (появилась улица Караимская); выселение в 1833 г. из Киева и его окрестностей (появились улицы Киевская и Подольская); указ 1843 года о выселении евреев из пятидесятивёрстной пограничной зоны. Указом 1832 года разрешалось переселение в города Бессарабии людей, знающих ремёсла и занимающихся купеческим промыслом, однако в Кишинёве еврея не ожидали Эйденские (райские) сады.

В 1823 году Казённая экспедиция “показала годовой доход Думы Кишинёва в 51870 левов (денежная единица, 100 литров горячего вина стоили 1 лев), из коих 42237 по четырнадцати статьям принадлежали собственно Кишинёву, а 9633 по пяти статьям селению Баюкан. Обратите внимание на термин “собственно Кишинёв”. Сёла, входящие в состав Кишинёва, такие как Вовинцены, Хруска, Мунчешты, Вистерничены, вообще не упоминаются в доходах по той простой причине, что евреи там не проживали, и потому снимать налоги было не с кого.

С 1817 года хозяйственными городскими делами ведал выборный орган Городская дума. В составе первой думы еврейское население представлял Лейба Литманович. В отличие от других сословий города еврейским выборным лицам предписывалось носить немецкое платье и знать или польский, или немецкий, или русский языки. В знак протеста кишинёвские евреи прекратили представлять своих делегатов в Городскую думу.

“Неопрятность города, – писал в воспоминаниях Вигель, – превосходит всякое описание: из больниц, бань, прачечных и т. п. всё вываливается на улицу – всякий сор, лоскутья, мёртвые животные валяются по земле и никогда не убираются; нет фонарей, нет будок, нет застав, не только нет мостовой, но бугры и ямы на улице не сравниваются и нигде почти по бокам не прорыты каналы для стока воды. Но одно из величайших неудобств для пешеходов, это чрезвычайное множество собак, которые днём и ночью тысячами бегают, воем своим оглашают город и нападают на всех прохожих”.

Для “исправления улиц и строительства города” нужны были деньги. Взять их можно было только с еврейского населения города, которое в 1828 году исчислялось 7237 душами. Поэтому отменяются какие-либо требования к еврейским кандидатам и с 1828 по 1840 годы еврейские фамилии не редкость как в Городской думе – один из четырёх, так и в магистрате – два и даже три из четырёх. Евреи Шор, Кога, Голани, Карасик … жертвуют крупные суммы денег на благоустройство.

Ильинский базар не справлялся с быстрым развитием города, и в 1825 году открываются два новых. На старом Ильинском продолжали торговать съестными припасами, на новом по имени Армянском рынке торговали промышленными товарами, скот продавали на третьем базаре, на месте которого сегодня расположен стадион.

Первая прямая улица, расположенная чуть выше Ильинского базара, называлась Золотой. На ней находились богатые магазины еврейских купцов, в том числе несколько семей, очевидно, родственников по фамилии Харламб, возможно, с иврита – горное сердце. Поэтому позже она получила название Харлампиевская, а ещё позже – улица Стефана Великого.

Можно только себе представить, насколько духовные православные и городские власти, далеко недружелюбные к евреям, были заинтересованы в привлечении еврейских капиталов для строительства этой улицы, что самая красивая улица в городе была названа именем еврейского купца.

Чуть выше Харлампиевской закладывается улица Каушанская по имени евреев из Каушан, позднее Николаевская, в советское время – улица Фрунзе, и ещё выше – центральная улица города Московская, она же Александровская в советское время – Ленина.

Врач А. Я. Стороженко, посетивший Кишинёв в начале 19 века, пишет о городе в 1829 году: “Въезжаю в город; еду по узким нечистым улицам и думаю впереди встретить мрачные, но покойные азиатские строения. Тщетная надежда! Между ветхими избушками везде возвышаются порядочные дома”.

Однако в конце двадцатых годов девятнадцатого столетия центр города всё ещё концентрировался в нижней части города рядом с синагогой в районах улиц Азиатской, Фонтанной, Минковской (в советское время соответственно – Свердлова, Колхозная, Крянгэ) из-за близости к религиозным центам и по людской привычке. В начале улицы Фонтанной всё ещё находился самый большой источник пресной воды и возле него, как возле любого общественного источника воды, собирались люди не только по воду, но и чтобы увидеть друг друга, услышать новости, посплетничать.

В тридцатых годах источник уже не мог снабжать увеличивающееся население города, поэтому на средства Городской думы на его месте построили артезианский колодец, подъезды к нему замостили, специальность водовоза, а ими были в основном евреи, продолжала быть распространённой в городе и кормила многих людей. Улица Минская названа тоже по имени еврейского купца, жившего на этой улице и построившего большой каменный дом, в котором выступали приезжие театры.

Кишинёв 1833 года описан в журнале Министерства Внутренних дел. “Прежняя часть города по тесноте строений и неопрятности жителей, по скудности воды, исключая нескольких колодцев, содержащих в себе воду солённую, представляет весьма незавидное место для здоровья. В летние знойные, в осенние пасмурные и туманные дни воздух бывает не чист; нередко в летние дни над лощиной поднимается мела, которая служит располагающей причиной к перемежающимся лихорадкам, жёлтыми и желудочными горячками, поносами и прочее. Но когда правительство избрало его для присутственных мест, тогда по стечению туда чиновников, торговцев и разных ремесленников, строения начали распространяться, город сделался довольно обширным, и, наконец, занял высший отлогий скат горы, где довольно красивые каменные и деревянные дома расположены по широким и прямым улицам. Сия верхняя часть города называется русской магалой или новым городом”.

“Главный элемент населения в Кишинёве, как и у большинства городов Бессарабии, не молдаване, а евреи, – пишет в 1838 году о Кишинёве немецкий путешественник Коль. Последних насчитывается около 15000. Их община в Кишинёве, таким образом, ещё многочисленнее, чем в Одессе. Как везде они занимаются барышничеством, торговлей и говорят по-немецки. Через их руки проходит главное количество льняного семени, пшеницы и сала, которые Кишинёв, как главный внутренний рынок Бессарабии, транспортирует в Одессу”.

В 1832 году еврей Этингер построил пивоваренный завод в верхней части города. Названий улиц в той части города ещё не существовало, позднее завод оказался среди жилых домов на Мещанской улице, в советское время по улице Мичурина.

По положению 1835 года евреям, производящим выделку вин из собственных садов, предоставлялись преимущества фабрикантов, кроме того, разрешалось брать винокуренные заводы на оброчное содержание. В 1858 году в Кишинёве торговля вином велась в шести гостиницах, девяти ресторанах, 243 харчевнях, 48 постоялых дворах, 53 складах, 16 погребах, 25 трактирах, 163 мелких лавочках, 241 питейном доме и на 21 выставке. «Виноделы и подавальщики в Бесарабии – почти поголовно евреи» – пишет в воспоминаниях князь Урусов.

“Лавочки, в которых продают красные товары, варёную и жареную баранину, плацинды, бакалейные товары, построены в два ряда. Питейные дома с хлебным и молдавским виноградным вином рассеяны по всему городу; на улицах и на откидных стойках наставлено множество разной величины и формы бутылочек с разноцветными винами и водкой, манящих к себе любителей Бахуса”. Винный откуп, в том числе четыре водочных завода Кишинёва принадлежали купцам евреям Карасику М., Перперу М., Левиту, Розенфельду, Фейгину. Перперу принадлежал рыбный завод и право на отлов рыбы в Дунае.

В 1841 году Государственный совет разрешил купцу Когану Арону построить первую в Кишинёве паровую мельницу. Этот же купец владел свечными и мыльными заводами. Владельцем паровой мельницы в первой половине девятнадцатого века был купец еврей Шор.

На двух скотобойнях, принадлежащих Гурвицу и Файерману, обработано в 1852 году 35000 пудов говядины.

Защук, офицер генерального штаба, пишет в 1862 году: “Евреи, как везде, так и в Кишинёве – ремесленники и торговцы, в их руках капиталы, и потому они владеют всей производительностью края”.

Из года в год растёт число лавок на улицах города. В 1843 году их было 653, в 1853 г. – 735, а в 1866 г. – 1337. Уличные небольшие лавки, лотки принадлежали купцам-евреям третьей гильдии, число которых в Кишинёве приближалось в 1860 году к 2500.

Депутат Городской думы еврей Голани в 1823 году открыл в Кишинёве мануфактурный цех, оснащённый шестью ткацкими станками, в нём работали 47 человек. Через три года, в 1831 году в цеху работали 158 рабочих на 47 станках.

Крупные мануфактурные магазины принадлежали купцам-евреям Хамудись, Лейбе Куперману, Шимону Гринберг; еврей Геер Герш торговал швейными машинами, железными изделиями, голландским полотном, шёлковыми изделиями, носками, чулками; английским платьем и бельём торговал Вебер.

Кавказскими водами снабжал Кишинёв Яков Бенгарт, он владел также аптекой. Аптека была и у Каушанского.

В 1856 году торговые обороты евреев Берладского и Векслера составляли 500 тысяч рублей (в 70-х годах 19 века дневной заработок квалифицированного рабочего равнялся 2.5 рубля, разнорабочего – 1.5 рубля, кило мяса стоил 17 копеек, кило пшеничной муки – 10, бочка воды – 70).

В 1860 году корреспондент газеты “Одесский вестник” сообщал, что в Сороках “сосредоточена главная торговля табаком, где всё еврейское население от мала до велика занимается сортировкой и перепушовкой табака, где табаком завалены все чердаки и амбары, где в базарные дни площадь запружена возами с табаком”. В Сороках евреи растили табак и торговали им, а в Кишинёве его обрабатывали. Из семи, пять табачных фабрик принадлежали евреям Ицке Френтелю, Фельдману, Титишнайдеру, Спиваку.

В 1869 году город Тирасполь, относящийся к Бессарабии, и станция Раздельная на Украине были соединены железнодорожной веткой. В 1871 году её продлили через Днестр до Кишинёва; в 1875 году железнодорожная линия связывала Кишинёв с пограничной станцией Унгены. Железная дорога заменила ненадёжное судоходство по рекам Прут и Днестр. Бессарабия получила доступ к основным торговым путям России и Европы.

Во второй половине 19 века судьба продолжала баловать, если можно так выразиться, евреев Кишинёва. Погромы в Одессе в 1859 и 1871 годах, побоище в Аккермане в 1862 году, погромы, охватившие юг России после убийства в 1881 году царя Александра Второго, обошли Кишинёв стороной. Привлекательность города, как торгового и промышленного центра, национальное многообразие и терпимость привлекали евреев.

Власти стараются не допустить еврейского большинства в городе и для уравновешивания снова присоединяют к нему ближайшие сёла с молдавским населением: Большая Малина, Малая Малина, Скиносы, Табакария, Рышкановка. Но это не помогает, и в Кишинёве в 1862 году проживало зарегистрированных 24.6 тысяч евреев и только 19.6 тысяч молдаван, в основном за счёт присоединённых окрестностей. Центром Кишинёва всё ещё считался старый или нижний еврейский город.

Торговая реформа 1865 года (послабление пошлин, разделение торгующих на две гильдии вместо трёх) выделила Кишинёв как самый крупный центр среди Бессарабских городов. По уровню торговли и числа населения Кишинёв входит в число 23 городов России.

Александр Второй объявил войну с Турцией 12 апреля 1877 года именно в Кишинёве. “Кишинёв ожил: здесь были штабы армии, масса войск, подрядчики и поставщики”. В город съезжаются добровольцы, в основном болгары, со всей Бессарабии.

Добровольно ушёл на фронт доктор Леви, сын бывшего раввина города, воспитанник Кишинёвской гимназии Блюменфельд. За участие в Турецкой компании правительство России наградило его орденом Владимира, что давало право на потомственное дворянство. Больницы, в том числе и еврейская, превратились в лазареты.

В 1879 году жители Кишинёва встречали армию с войны. Евреи города принимали участие в ликовании на Соборной площади, но особое торжество произошло в нижней части города возле синагоги. Солдаты-евреи Подольского полка, бывшего в авангарде Русской армии при переправе через Дунай в Болгарию, преподнесли в дар кишинёвскому еврейству старинный свиток Торы. При стечении огромного количества людей доктор Гросман произнёс пламенную патриотическую речь и заслужил слова благодарности от губернской администрации.

В 1870 году в Бессарабии введено новое городское положение, по которому евреи Кишинёва посылали в Городскую думу 24 гласных, активно участвующих во всех комиссиях по благоустройству города. Часто встречаются фамилии Гринберга, Дынина, Гросмана, Левентона, Блюменфельда М. О.. Посты мировых судей занимают Блюменфельд, Беренштейн. Доктороу Левентону, учителю географии и естественной истории при Кишинёвском казенном еврейском училище второго разряда, принадлежит инициатива сооружения дома для инвалидов на Рышкановской площади и установки в городском парке памятника А. С. Пушкину.

Число торговых заведений города с 1866 по 1901 годы увеличилось на одну пятую часть, а торговые обороты возрастают в 20 раз. Торговля в Кишинёве принадлежала 93 купцам первой гильдии, из которых евреев 69 (75%) и второй гильдии в количестве 233, из которых евреев 194 (83%). По данным Еврейского Колониального общества (ЕКО) в 1898 году из 38 фабрично-заводских заведений города евреям принадлежали 29, из 7 паровых мельниц – 6 еврейских со 120 рабочими евреями, из 7 табачных фабрик – 5 еврейских с 170 рабочими, из 5 типографий в городе 4 принадлежали евреям – Авербуху, Этингеру, Шлиомовичу и Лихтману.

В Кишинёве в 1900 году находились крупнейшие банки России – Дворянский и Крестианский. Из них особенно выделялись банкирские дома и конторы Грюнфельда и Блюменфельда, Бланка и Ефруси. Последняя контора (Ефруси) не только выполняла функции банкирской конторы, но и закупала оптом зерно. Она имела за Тираспольской заставой шесть складов с зерном, хлебом из амбаров не торговали, а перепродавали большими партиями экспортёрам. Бессарабия занимала ведущее место по продаже хлеба. В Кишинёве зерновыми продуктами торговали 488 купцов евреев, для сравнения – 10 русских и 8 молдаван.

Зерном и шерстью торговал первогильдийский купец Израиль Мичник. В 1890 году годовой оборот его равнялся 4 миллионам рублей, в 1901 – 5 миллионам. Для сравнения, весь годовой оборот Бессарабии измерялся 8.1 миллионам. Учётный комитет от Кишинёвского отделения банка, оценивая кредитоспособность Мичника, отмечал, что товары он закупал исключительно за наличные. Среди хлебных торговцев выделялись также купцы Брюхес, Гершкович, Каменецкий, последний не только скупал зерно, но и перерабатывал его на собственной мельнице.

У одного из крупных землевладельцев Бессарабии кишинёвского купца-еврея Гинцбурга имелось во владении свыше 5000 десятин, у И. К. Огоновича в Сорокском уезде – 3500 десятин. Большие участки земли принадлежали купцам кишинёвцам Бокалу, Бурту, Шимоновичу….

В 1870 году на кишинёвской макаронной мануфактуре купца П. Касерта круглый год работали 16 человек, на макаронных мастерских Суриса – 22 человека, Грипперга -13 человек. В 1901 году на паровой мельнице Когана действовала макаронная фабрика с 45 рабочими, на мельнице Гендриха – 24 рабочих. Мельницы Шварцберга перерабатывали в 1880 году 350 тысяч пудов зерна и давали работу 15 рабочим. Через десять лет, в 1890 году этот же купец открыл завод с паровым двигателем для обработки воска.

Производством виннокаменной кислоты занимался купец Рейдель. Его завод был оснащён паровым двигателем мощностью в 32 лошадиных силы.

Сладостями снабжали жителей Кишинёва конфетная мастерская Яруского и основанная в 1896 году конфетно-пряничная фабрика Я. М. Дувинского.

Торговая фирма “Друтман и Эпельбаум” существовала в Кишинёве с 1887 года и продавала галантерейные товары из Москвы, Варшавы, Лодзи. Мануфактурные товары, преимущественно сукно, продавали Э. Гальперин, С. Гликман, Барак. Мануфактурной торговлей из центральных районов России занимались также кишинёвские купцы Соломон Ниринберг, Г. Коган. Галичинский, Барух, М. Выводцев скупали обувь, галоши в Варшаве и продавали в Кишинёве.

Лесоторговцами и владельцами лесных складов были И. Грабойс, С. Фельдман, Я. Зонис, Липуис, Э. Бронштейн.

Табаком торговали Ш. Бендерский, Г. Вайнштейн Я. Гарнов. Купец Я. Бокал являлся представителем Петербургской табачной фирмы “Шапшал и Лафери”.

Галантерею продавали Бронштейн, П. Бокова, Е. Бокова; бакалейно-аптекарский магазин содержал Браунштейн; золотыми товарами торговал Гробдрук; готовой одеждой – Авербух А.; посудой – М. Вайсман; железо-скобяными товарами – И. Гликман; швейные машины можно было купить у купца П. Кликмана.

Медикаментами снабжали город евреи Шапиро, Гольдис, Перельмутер, Каушанский, Бенгарт. Из девяти аптек семь принадлежали евреям.

Кишинёвская еженедельная газета “Бессарабские Губернские Ведомости” за 1876 год заполнена объявлениями с еврейскими фамилиями. “Дом Гера по ул. Каушанской: полотно, носки, чулки, готовые рубахи, шёлковые изделия, полотно голландское”. “Приём больных в частной лечебнице доктора Гросмана”. “Распоряжение и постановление правительства. Предложение г. Министра Внутренних дел от 27 октября 1875 года №10622: о том, к каким местностям следует причислить евреев, торгующих в Кишинёвском уезде в 50 вёрстной зоне…”. Для окончательного определения возраста по наружному виду для несения воинской повинности вызываются: Авербух Айзик, Иось Мошков… (длинный список)”. “На складе пива в доме доктора Гросмана получены для продажи дрожжи прессованные. Спросить в ресторации Северная гостиница”. “Контора А. Дынина, Харлампиевская улица, дом Барама. Покупает и продаёт билеты и фонды, страхует 5% выигрышные билеты от тиража погашения, промышленные и железнодорожные акции и облигации поземельных банков”. “Яков Бонгардт – Комиссионер Управления Кавказских натуральных минеральных вод, солей и лепёшек”. “Швейцарская детская молочная мука. Израиль Каушанский на ул. Екатериненской в собственном доме”. “Дантист Александрович, рядом с доктором Гросман по ул. Каушанской”. “Геер Г. На Каушанской возле бульвара. Швейные машины и другие железные изделия”. «А. Бейферман – владелец паровой мельницы применил усовершенствование для получения из проса пшена (корм для скота)”. “Контора Кишинёвского нотариуса Марка Моисеевича Штримера помещается на гостиной улице, рядом с аптекой Паутынского”. “Кишинёвский первый городской врач Фримм квартирует во второй части города в доме госпожи Юрчевской”. “Меняльная контора И. Груббера на Каушанской улице, дом Крупенского покупает и продаёт билеты Государственного банка”. “На Губернской улице в собственном доме, рядом с бакалейным магазином Готлиба Э., получен большой набор бриллиантовых золотых… изделий, Красильщиков”. «Квартиры отдаются в наём на углу Московской и Бендерской в доме Абрама Очана (3 – 8 комнат)”.

В списках фабрик-заводов за 1880 – 1902 годы в Кишинёве значатся литейно-механические заведения Р. Гирша и Г. Изелина, Р. Хамудися и И. Кримаржевского , завод Н. Бакумского (основан в 1894 году) по изготовлению металлической мебели, мастерская И. Ланге по ремонту сельскохозяйственных орудии (в 1894 году работало 17 рабочих, а в 1910 – 50, бочарный завод купца А. Бланка, на котором были заняты 12 рабочих, салотопенная и свечная мастерская Фельдмана, гончарно-изразцовый и кирпичный завод кишинёвского купца А. Гугеля, кирпично-кафельный и гончарный завод купца Г. Б. Клейна, в 1900 году на заводе работало 15 человек и был установлен паровой двигатель в 14 лошадиных сил, механические заводы евреев Эксеса и Кримаржевского (мощность паровых двигателей составляла в 1874 г. 20 л. С, в 1885 – 30 л. С, в 1890 г. – 43 лошадиные силы.

В 1884 году в механической мастерской Степана Ивановича Сербова, местного уроженца, молдаванина, работало 6 – 9 рабочих с элементарным оборудованием. Через некоторое время это предприятие арендовал еврей Готлиб. В 1903 году на арендованном заводе работало 55 человек, механический привод осуществлялся паровым двигателем. Завод изготовлял виноградные прессы, металлические ограды, детали для водопровода ( в советское время – завод имени Котовского, один из самых больших в Кишинёве).

Согласно переписи 1897 года пошивкой одежды занимались 1872 хозяев-евреев, 661 русских и 281 молдаван; строительными профессиями зарабатывали на жизнь 2296 евреев, 841 русских и146 молдаван; в обработке дерева участвовали 631 евреев, 449 русских и 74 молдаван; в обработке металлов были заняты 339 евреев, 216 русских и 96 молдаван; в производстве животных и растительных продуктов были заняты 700 евреев, 232 русских и 109 молдаван; в обработке табака участвовали только евреи – 140 человек; живописью, ювелирным делом, предметами культа занимались 121 еврей, 49 русских и 6 молдаван; производством хирургического и оптического оборудования занимались 66 евреев, 10 русских и один молдаванин.

Еврейские ремесленники составляли 67% от общего ремесленного населения города. В средней еврейской мастерской работал хозяин и двое рабочих или подмастерьев. Как правило, сами ремесленники сбывали свою продукцию на ближайших рынках или в лавке при мастерской. “Число еврейских вывесок на улицах бессарабских городов поражают наблюдателя. Дома, даже на второстепенных и захолустных улицах, заняты подряд лавками, лавчонками и мастерскими часовщиков, сапожников, слесарей, лудильщиков, портных, столяров и т. п.. Весь этот рабочий люд ютиться по уголкам и закоулкам в тесноте и поражающей наблюдателя бедности, вырабатывая себе с трудом дневное пропитание, при котором ржавая селёдка с луком являются верхом роскоши и благополучия” – писал в начале 20-го века губернатор Бессарабии Урусов С. Д..

К концу 19 века в Кишиневе зарегистрировано 108483 жителя, из них евреев – 49829, русских и украинцев – 32722, молдаван – 19081.

Источник 

0

19.03.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский Кишинев  Нет комментариев

Еврейские мастера культуры, науки, политики о Кишинёве. Источники: фонды еврейской библиотеки им. И. Мангера, интернет.

И. Эльгурт «Дворик» 1986, цв. шелкография

ЮЛИЯ СЕМЕНОВА

(Юдович)

КАК ЖИЛИ ЕВРЕЙСКИЕ ДВОРИКИ В КИШИНЕВЕ

Еврейский Кишинев… За последнее десятилетие Кишинев здорово европеизировался. Появились супермаркеты, ночные клубы, казино, пробки на улицах, et cetera… Но вместе с пришедшим сюда комфортом ушло, увы, нечто, что составляло когда-то «лица необщее выражение» милого южного города.

Ах, а ведь совсем недавно Кишинев летом пропитывался запахом жареных перцев, и хозяйки на узких улочках старого города, широко распахнув двери, перекрикивались друг с другом, не выходя из тесных, но таких уютных кухонь:

— Мадам Роза! Вы не помните, или я в прошлый раз делала фиш с манкой?

— Или я заглядывала к вам в кастрюли, Фира? Вы были сегодня на рынке?

И так, под неспешную и мирную беседу без всяких стационарных и мобильных телефонов, без скайпа и «аськи» и без прочих благ цивилизации, соединивших континенты, но отделивших друг от друга соседей, происходил колдовской процесс под названием «готовка обеда». Как умели готовить кишиневские еврейские женщины, не умеет больше готовить никто и нигде. Причем, доблесть заключалась не в ночном стоянии у плиты, а в том, чтобы переплюнуть соседку. Поэтому у каждой был свой секрет фаршированной рыбы, прозрачного бульона и вермишелевой бабки к нему, торта-наполеона и икры из «синеньких». Женщины, конечно, работали, но не стремились расти по службе: во главу угла всегда ставилась семья. Чтобы муж был всем доволен, дети одеты-обуты не хуже других, а накормлены даже лучше.

Да, на детей в еврейских семьях возлагались особые надежды. Их родители, хранившие генетическую память о кишиневском погроме 1903 года, о Холокосте, во время которого сгинули с лица земли целые кланы, помнящие сталинское «дело врачей», испытавшие на самих себе все «прелести» латентного государственного антисемитизма постсталинской эпохи, выворачивались наизнанку, стараясь обеспечить детей всем необходимым, но постоянно внушали своим отпрыскам, что те должны быть лучше других.

В редкой еврейской семье не было пианино или бережно упакованной в футляр скрипки. Таки-да, ойцера (в неточном переводе с идиша — красавца или умника) нужно научить всему: если когда-нибудь он потеряет работу, всегда сможет заработать себе на кусок хлеба. Но чтобы не потерять работу, ребенок должен, когда вырастет, стать начальником. Например, главным инженером. Для этого нужно было учиться, учиться и еще раз учиться. В школе и после школы.

Поступить в кишиневские вузы, где на одно «процентное» место было 5 евреев, было трудно, практически невозможно. Брали почти без разбора на гидромелиоративный факультет молдавского сельскохозяйственного института. Этот факультет так и прозвали — еврейским. В политехнический институт и университет попадали только самые светлые головы. Кому не везло — отправлялись искать удачу в другие города СССР, благо ни в Прибалтике, ни на Чукотке, ни, тем более, на Украине жители Молдавии иностранцами тогда не считались. Птенцы вылетали из гнезда, а когда возвращались — насовсем или на побывку — немножко стеснялись своих родителей с их неправильной речью, где перемешивался идиш, молдавский и русский, с их провинциальными взглядами и манерами, с их гипертрофированной заботой о взрослых уже детях…

… А еврейские свадьбы! Каждая из них была событием планетарного масштаба. Неважно, где они проходили — в «крутом» ресторане «Интурист» или в чуть менее «крутом», но все ж престижном ресторане «Кишинэу», или в обычной заводской столовой — это всегда было парадом родственников (двоюродные дяди и троюродные тети приезжали в молдавскую столицу из Москвы, Ленинграда, Львова и даже Саранска — столицы Советской Мордовии) и демонстрацией моды.

В эпоху дефицита всего в магазинах свадебные столы ломились от яств. Их украшением были бутерброды с красной икрой, которую тогда можно было видеть только на иллюстрациях самой популярной у домашних хозяек «Книги о вкусной и здоровой пище». Почетное место отводилось также салату «оливье»: скрываясь под псевдонимом «Столичный», он высился пирамидками с кусочками морковки на вершинах на закусочных тарелках. Биточки по-кишиневски на горячее напоминали о том, что началась последняя треть свадебного застолья. Ну, а растворимый индийский кофе и пирожные-эклеры или трубочки со сливочным кремом намекали, что пора и честь знать.

Не для того дамы шили себе вечерние платья (которые потом и надеть некуда было: на вторую свадьбу в них идти уже неприлично), не для того многие заказывали себе под наряды нижнее белье у редчайших в городе белошвеек (они шили без патента, на дому только особо проверенным лицам или «по рекомендациям»). Плясали до упада, тем более, что и музыка всегда была на уровне: почти на всех еврейских свадьбах пела знаменитая Анна Гинзбург — певица с удивительным бархатным голосом. Быть может, родись она в другое время и в другой стране, она стала бы величиной мирового класса. Но она жила в советское время в советском Кишиневе и была просто народной артисткой — не по званию, а по степени популярности. В нее на свадьбах влюблялись отцы семейств, юноши и подростки, а дамы, собираясь в гостях, судачили о ее романах — действительных или мнимых, кто теперь может в этом разобраться?

Еврейская община — впрочем, тогда это слово и не употреблялось — привносила в атмосферу Кишинева особый колорит. Словами и не передать, в чем он выражался. Во всем. В хабитусе города, в речи, в воздухе, в юморе, в традициях — ну, действительно, во всем. Он не исчезал даже тогда, когда в конце восьмидесятых — начале девяностых у ОВИРа томились толпы отъезжающих, когда на перроне железнодорожного вокзала каждый день навеки прощались десятки людей — кто мог представить себе ситуацию, что в Израиль, США или Германию можно будет так запросто летать самолетом, были б деньги и виза? А потом этот колорит как-то исчез, растворился. В городе появилась еврейская община, несколько еврейских организаций, еврейские религиозные и светские школы и детский сад, даже еврейское высшее учебное заведение — женский колледж, где учат, как стать настоящей хранительницей традиций.

Теперь эти традиции чтут, не стесняясь. Отмечают Песах и Хануку, сажают деревья в праздник Ту би-Шват, рассылают родственникам, друзьям и знакомым открытки на Рош ха-Шана, встречают Шабат, открыто ходят в синагогу. Мацу в супермаркетах можно купить круглый год (другое дело, по какой цене), иметь родственников в Израиле престижно, передать с кем-то из комадированных в Тель-Авив дефицитный там «советский» корвалол или заказать привезти лекарство, хумус или хлопушки для праздника Пурим — все равно, что попросить соседку купить буханку хлеба и для тебя.

Теперь здесь всенародно отмечается день памяти жертв Холокоста, в память жертв Кишиневского погрома 1903 года установлен мемориал в парке столичного района Скулянка, усилиями еврейского Благотворительного фонда «Дор ле Дор» приведено в порядок еврейское кладбище. Построен общинный дом в центре города, выходят еврейские газеты, и все кишиневцы гордятся тем, что один из самых видных израильских политиков — Авигдор Либерман — вырос и родился в молдавской столице, более того, здесь он желанный и частый гость.

В Кишиневе проводятся Дни израильского кино и клезмерские фестивали, на которые съезжаются еврейские музыканты из стран ближнего и дальнего зарубежья. Молдавские театры ставят пьесы еврейских авторов и на еврейскую тематику. И, как прежде, приглашают на вечеринки, свадьбы и дни рождения еврейских певцов. Сегодня место популярнейшей Анны Гинзбург занял Слава Фарбер, талантливейший человек, давно переквалифицировавшийся из инженера в вокалиста, выпустивший несколько сольных альбомов, известный далеко за пределами Молдовы. Словом, жизнь еврейской общины — пусть и не очень-то многочисленной (сегодня она насчитывает в Кишиневе около 20 тысяч человек) — кипит вовсю, вовлекая в свой круговорот и представителей других национальностей. И это здорово, но…

Но все-таки жаль, что в обувной мастерской на улице Пушкина давно уж нет старичка-еврея, который, набивая набойки на каблуки, рассуждал о политике. И что наш сосед дядя Абраша, который, возвращаясь перед праздниками из синагоги, заглядывал поделиться новостями, ходит теперь в синагогу в далеком Израиле. И что интеллигентнейшая учительница начальных классов Софья Айзиковна — владелица прачечной в каком-то маленьком американском городке — не придет 1 сентября в 1-й класс кишиневской школы. И что на рынке ко мне уже никто не обращается: «мадам». И что молодежь ставит неправильные ударения не из-за сильного влияния идиша, а просто от необразованности. Что не собираются пожилые дядечки в сквере перед гостиницей «Молдова» (которой, кстати, тоже уже нет) поиграть в шахматы и пофилософствовать. Что типичное еврейское лицо на улицах города можно увидеть крайне редко. И что теперь здесь этого уже не будет никогда.

Источник

1
Теги: ,

Светлана Крючкова

05.03.2019 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

*******************************************************************************************************************************************

Еврейские мастера культуры, науки, политики о Кишинёве.  Источники: фонды еврейской библиотеки им. И. Мангера, интернет.

*********************************************************************************************************************************************

К Р Ю Ч К О В А

Светлана Николаевна

р. 1950

Актриса театра и кино.

РОДСТВЕННИКИ

 

Двоюродные сестры Юры (Ю.Векслер, покойный муж, кинооператор), племянницы, их мужья — Нина, Бася, Изя, Сеня, Мишка, Сашка — все тут. Вот ты предъявляешь претензии: звонила до поздней ночи в гостиницу, а меня не застала. А почему не застала? По одной простой причине. Я ехала сюда и знала, что в Израиле у меня — только Юрины родственники. Но, честное слово, я не успела дойти до гостиничного номера. Как только вошла в гостиницу, портье окликнул: «Крючкова? Вас к телефону!» Я взяла трубку и услышала: «Светка?» — позвонили девочки, которые выросли со мной в одном дворе. В нашем кишеневском дворе было восемь еврейских семей, две русские, одна украинская. Слева от нас жили тетя Бетя и дядя Изя, справа — тетя Полька Бликштейн, которую мы звали «селедкой». В ее племянника, Владика, который к нам в Кишинев, приезжал из Москвы, из столицы, мы все были безумно влюблены: такой красавец! Я его вчера увидела и обалдела: такой же красивый, только седой стал.

Говорю: «Владик, помню, как я на тебя смотрела завороженными глазами, а ты толкнул скамейку, я села мимо, — и эта обида осталась у меня на всю жизнь. Я была в тебя влюблена, а ты выбил из-под меня скамейку…» Он ведь, оказывается, и не знал о моей любви… А вчера я была у девочек, ночевала у них, Лили-Сюзанны-Дорины; они накрыли замечательный стол: готовились. И мужья у них чудесные, дети дивные, все друга друга любят. Когда мы сели за этот стол, бывший москвич Владик поднял бокал и сказал первый тост: «За наше кишиневское детство, за улицу Щусева, 37». Такого второго двора, как у нас в Кишиневе, не было. Мы организовали собственный театр, устраивали представления, собирали взрослых и детей со всех дворов. Зрители рассаживались, мы открывали занавес… У нас была своя футбольная команда, мы играли в пионерский лагерь, моя старшая сестра считалась вожатой — мы полностью были на «самоокупаемости».

Наш двор считался самым интересным, около него клубились остальные, вся жизнь концентрировалась вокруг. Тетя Поля, «селедка», которая умерла здесь, в Израиле, не имела собственных детей… Я вчера ночевала у Доринки, утром проснулась — пахнет тетей Полей: она всегда пекла, и Дорина с утра затеяла пирожок. Я спрашиваю: «Дука, ты помнишь, как тетя Поля пекла пирожок?» А для кого? Она раздавала его соседским детям. А у дяди Буки на окне стоял телевизор, повернутый экраном в сторону двора. Мы, дети, рассаживались снаружи на стульях и смотрели этот телевизор. Дядя Бука купил стол для пинг-понга. Для нас — мы все играли. Сколько было приколов!.. Дука выходила с утра, картавя, кричала «Кар-р-р!» — весь двор просыпался.

Именно с тех пор я запомнила, что любой ребенок — «любочка», «рыбочка», «мамочка, съешь уже хлебочка с маслицем!». А в России — что? «Куда пошел, зараза? Заткнись» Надоел — отойди». Мой муж всегда спрашивает: «Что ты со всеми так долго разговариваешь?» Отвечаю: «Саша, я же — с юга». Он говорит, что у меня вкус — как у мексиканской проститутки. Он прав: мне нравится все яркое, блестящее; я люблю разговаривать с людьми, люблю огоньки горящие, музыку зажигательную…

Почему мне в Израиле хорошо? Конечно, страна неисчерпаема, каждый раз открываешь что-то для себя новое, но сейчас говорю не об этом. На каждом спектакле меня ждет сюрприз. К тому, что у меня были сюрпризы в прошлый раз, я уже привыкла. Думала, они уже кончились. Но не тут-то было. Вдруг ко мне в Хайфе подходит женщина: «Света, ты меня не узнаешь?» Я смотрю — до боли знакомое лицо: «Ради Бога, извините, не узнаю». Тут она достает фотографию, где мы втроем. Три подружки, стоим в лесу в городе Кишиневе. Я, Фанька Бейнер, которая здесь живет уже тридцать шесть лет, и Галя, которая живет в Ленинграде. Смешно, но я не узнала Фаню Бейнер, с которой мы учились, с которой мы жили рядом — сумасшедший дом какой-то! И вот я увидела себя на снимке — уже забыла, какой я была… …Жаль, но я забыла, какой была в детстве. Как отрезало: не могу приехать в Кишинев, потому что там все чужое, как у Ахматовой: «люди, вещи, стены». Нас никто не знает, мы не туда попали, Боже мой! Приезжаю в Израиль — и попадаю в Кишинев моего детства, понимаешь? Здесь — все, что считала забытым, куда-то ушедшим. Но встречаются друзья, а ведь общая биография — и есть наша жизнь.

Близкие люди вдруг стали мне рассказывать про меня, Я узнала, что к Сюзанке, замечательному доктору по прозвищу «Стена плача», весь квартал бесцеремонно ходит лечиться. Она ведь работает, приезжайте к ней в больницу, в поликлинику, — нет: они предпочитают идти домой. А самое главное, что еще жива тетя Ниночка — Сюзанина мама. Она говорит: «Светка, я помню, как заплетала тебе косички. Ты была такая маленькая…» А сейчас я обнимаю тетю Нину — ее голова мне только до груди доходит…

У меня умерла мама, бабушка — я родоначальник своей семьи, за моей спиной никто не стоит. У меня никого нет: я держу на руках всю свою семью. А здесь, у вас, я вновь чувствую себя маленькой девочкой, меня называют «Светкой», а не «Светланой Николаевной».

Конечно, мне в Израиле хорошо. И всякий раз, когда уезжаю, со мной случается истерика. В прошлый раз уехала, рыдая, и чувствую, что сейчас будет то же самое…

Сюзанка у нас была золотая медалистка, поступила без всякого блата в медицинский институт. На вступительном экзамене написала обо мне сочинение под названием «Солнышко» — я тогда, пятнадцатилетняя, впервые постриглась — и была рыжая-рыжая… Такой у нас был уникальный двор. Вчера, когда я пришла на этот званный обед, собрались с соседних улиц… Кишинева. Они как-то умудрились сохранить дружбу. Какие дивные у них дети!

Сколько добра в их домах, тепла!.. Даже собаки добрые — члены семьи. Дука постоянно своей собаке Пицце говорит: «Ма питом? Бои-бои!» Есть же люди светлые, добрые, которым все удается. Дука мне вчера сказала: «Я встретила Алика в восемнадцать лет — и больше уже никогда никого не видела вокруг».

Тридцать лет вместе прожили, дети выросли… А какие у них в саду растут лимоны с грейпфрутами! Хорошо: это — настоящая жизнь, которой должен радоваться человек. Я выхожу утром из спальни, где спала в Яночкиной комнате, а Дука идет навстречу, обнимает меня, целует: «Доброе утро, мамочка!» «Ласточка», «солнышко» — только на юге так говорят, понимаешь? Мне очень важно, чтобы меня приласкали, обняли, улыбнулись мне.

В Израиле всюду продаются магнитики: две точки и улыбка от уха до уха — вот вам мое лицо. Я привезла сыну такой магнитик, там улыбка, кипа и надпись: «Don-t worry, be Jewish» (Не печалься, будь евреем). И Митька у себя в комнате повесил эту прелесть, эту суть израильского народа…

Источник

 

 

 

 

1