27.02.2018 Chisinaul evreiesc * Еврейский КишиневRU  Нет комментариев

**********************************************************************************************

Еврейские мастера культуры, науки, политики о Кишинёве. Материал расположен в алфавите фамилий авторов. Источники: фонды еврейской библиотеки им. И. Мангера, интернет.

*********************************************************************************************

ИОСИФ БАЛЦАН

1923 — 1975

Поэт

 

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТОЕ АВГУСТА

 

Нас охватил садов и пепла

запах,

Когда вошли мы с боем в

Кишинёв.

А он сынам указывал на Запад

Руками искалеченных домов.

 

Мы на пороге увидали снова

Родных людей

В неповторимый час.

И на поргое жизни

Вся Молдова

Встречала нас

И провожала нас.

 

Молдавский виноград созрел до

срока,

До срока в бочках он

перебродил,

Чтоб угостить бойца,

Что шел с Востока

И что на Запад дальше уходил.

1944 г.

Балцан, Иосиф. Двадцать четвёртое августа // Балцан Иосиф. Стихи. – К.: «Шкоала Советикэ», 1955. – С. 66.

 

ПАМЯТНИК ПУШКИНУ

 

То было в годы горя и бесправия,

Ярмо захватчиков душило нас,

Но знала борющаяся Молдавия:

Торопят братья избавленья час.

 

Вся вражья свора, будто с цепи спущена,

Терзала Кишинёв… Но в том аду

Для нас надежда – памятником Пушкину

Сияла гордо в городском саду.

 

И в дни, когда, казалось, погибаем мы,

Нам говорил его открытый взгляд:

Друзья и братья, будьте несгибаемы,

На помощь вам спешит ваш старший брат…

 

И люди шли к нему, как на свидание,

Шли со своей любовью и тоской,

И уходили, чтобы неустаннее

Разить врага окрепшею рукой.

 

Враг понимал, какой для нас реликвией

Был этот бюст, и что простой на вид

Нам русский образ гения великого

О родине советской говорит…

 

И в страхе перед всем живым и мыслящим,

Решили генералы, наконец:

Забить тот ямб, что на граните высечен,

Дабы ничьих он не смущал сердец!

 

В святые строки бьет топор неистово,

Палач спешит срубить остатки слов…

Но разве срубишь солнце с неба чистого?

Из сердца разве вырубишь любовь?

 

Врагами осквернённое сокровище,

Нам памятник ещё дороже стал.

Вновь самовластья гнусное чудовище

На поединок Пушкин вызывал!

 

А нам он взглядом говорил попрежнему:

Мужайтесь, наши братья и друзья!

Горит Восток, на нем уже забрезжила

Освобожденья вашего заря…

Балцан, Иосиф. Памятник Пушкину. // Балцан Иосиф. Стихи. – К.: «Шкоала Советикэ», 1955. – С.71 – 72.

БАУХ

ЕФРЕМ ИСААКОВИЧ

р. 1934

Писатель, поэт, переводчик, журналист, общественный деятель.

В Кишинёве все новшества уживаются рядом: часть кладбища от улицы Зелёной – парк, закусочные, часть – закрытый тенисный корт для местных высоких начальников, чтоб мозг совсем не зарос жиром, часть отдана воинской части, даже забор из надгробных плит соорудили: идёшь, читаешь на иврите глубоко врезанные в камень имена – «Авраам», «Ицхак», «Иаков»… Вечные клейма Адонаи.

Рабочие посёлка Боюкань пробили ограду, протоптали дорожки через верхнюю, ещё существующую часть кладбища, чтоб короче была дорога вниз, на Скулянку. В полуразрушенной часовенке с остатками мавританских окон, где обмывали покойников, пьяницы играют в карты, воры прячут ворованное, проститутки принимают клиентов…

Беспамятство продолжается…

Как бы не завершившись длится и длится Катастрофа: начали с выкорчёвывания живьём шести миллионов, выкорчёвывают уже и мёртвых, да и саму память о них.

Не знающее снихождения Время превратит в ещё один лой удобрения всю эту беспамятно пузырящуюся жизнь с потугами на вечность. И опять, как динственный признак длящейся цивилизации, обнаружат обломки Божьей памяти, из которых варвары пытались, очевидно, сторить примитивные сооружения, скорее всего отхожие места…

Обломки с надписями…

Авраам… Ицхак… Иаков…

Страшны твои пути, Адонаи…

Где они, воинствующие атеисты, при народе расстреливающие иконы: глядите, тёмные, не поражает нас гром Господень…

И пепла от них не осталось…

Церкви под склады и хранилища.

Синагоги под спортивные залы и театры. Балкон, где молились женщины, теперь – балкон театральный, а в спортзале – место для зрителей. Место, где хранились священные книги, пел кантор, теперь – сцена. Навесили декорации, приделали колосники, подкрепили фундамент, каждый раз штукатурят стены, да всё же торчит предательски угол «Маген-Давида»…

Спятивший актёр Кишинёвского русского театра (здание бывшей синагоги) рассказывает в страхе: неладное что-то творится в уборных, за кулисами – ни с тог, ни с сего падают декорации, слышатся голоса, то ли плач, то ли пение, кто-то, как тень, ходит, раскачивается, бормочет. Ткнёшь – а это край декорации или занавеса… Один раз явственно слышал…

Будьте вы прокляты…

Месту быть пусту.

Баух, Ефрем. Камень Мория. – Иерусалим: Мория, 1982. – с. 95 – 97.

 

ЛЕВ  Б Е Р И Н С К И Й

р.  1939

Поэт

СТАРАЯ ТАБАКАРИЯ

Старая Табакария! А в конце той коротенькой улочки – «Штранд Бивол», он же водный бассейн «Локомотив», с утра до полуночи полный смеха, музыки, гула танцплощадки! И – каким это образом? – унаследовавший наш домашний адрес, в мое время белилами довоенной еще поры по-нерусски намалеванный у нас над калиткой, буква в буквочку – Tabacaria Veche 23! Да, именно на этой кишиневской окраине и на этой, с позволения сказать, улице, и в халупе под именно этим номером я рос и записывал свои первые вирши, из которых что-то (с упоминанием Ленина и Сталина) и неким казусным образом, было напечатано в «Юном ленинце». Соавтором стишка почему-то оказался друг мой Валерка Гажа, что, по правде сказать, мне тайно делало честь… Сочинял он куда красивей меня, до сих пор не забылась очаровательная строчка из стихотворения этого ныне известного кинорежиссера Валериу Гажиу о недавнем тогда пуске (в октябре 1949 г.) нового вида городского транспорта: «Троллейбус комфортабельный идет»./…/ Летом 46-го я с большой неохотой побрёл за отцом, когда спросил: «Льовочке, ты хочешь мит мир пойэхать ыф Кишыньов? И мы там будим спать у дядя Арл, а мой сестра Сурка – жена у него, и она нас хорошо накормит, а он вобшэ хороший человек, а столер, ну, делает кровати, шофэс, бенклэх, тумбэчкис и вус ди вылст… Не помню, чем мы добирались, полагаю – поездом, но задним числом знаю, что вокзала (в войну разбомбленного) определенно не было, пленные немцы строили его потом еще несколько лет. Не было там и пешеходного моста через железную дорогу (возведенного году в 54-м) – только обычный шлагбаумный переезд, который мы с отцом, озираясь по сторонам, перешли, и он тут же стал искать глазами, у кого бы осведомиться, а мне объяснил: – Мине дали один адрес, где можно снимать квартира, я хочу, чтобы ты пошел ыф школа ыф Кишиньов, а ни ыф том деревня. Вот там сидит один старый иврей, может быть, что он знает. Улица была обжита и заставлена старыми саманными кэсуцами только с левой стороны дороги за переездом, оставшимся у нас за спиной, – щебенка, вся в свежих лошадиных яблоках, тянулась к дальним, сплошняком зеленым холмам без позднейших труб и построек – и только прямо по направлению взгляда повисала в той зелени белая пауза, проплешина с высоченным тополем, одиноким и полуреальным, как на картине Дали лет через тридцать. В ближней перспективе, минутах, может в десяти и без спешки, дорога огибала справа какой-то деревянный синий портал с расположившейся на самом верху огроменной лодкой или, пожалуй, катером, тоже синим-пресиним. Там, на водном бассейне «Локомотив» – «Штранд Бивол» называли его еще по-довоенному, – я, учась плавать, утону через пару лет, просто тихо улягусь на дно, а Мишка Данилов – углядев с берега – чудом, в мощных несколько взмахов подоспеет и добудет, вытащит меня к жизни. Эх, почему я не скульптор! Или хоть пластилин мять бы с толком умел. Бросил бы эту я писанину, вылепил двор бы тот на отчалившей в вечность планете (да еще 10-ю школу с фигурками Шурки Крыштула, Павлика Осмольца, братьев Бейлиных; также: холм с лицом Оли Свидерской по дороге из Чечулен в монастырь Хынку – всесоюзную здравницу «Кодры» – в ту одинокую мою осень после нашего с ней лета в пропахших шалфеем и мятой Мунчештах; также: всю – единственную из трех-четырех моих – родину: бессарабское детство и первый звон юности, и горький вкус ранней молодости. Я бы отдельной выставкой вам представил «Штранд Бивол»: Strand (знаю теперь) – это «пляж» по-немецки, а Bivol – довоенный, точней, досоветский владелец бассейна, самого на ту пору в Европе большого, говорили, водного бассейна под открытым небом. Почти сразу после войны перед фасадом этого бассейна «Локомотив» на потресканной старой бетонной площадке торчала уже к году, примерно, сорок седьмому осыпающаяся побелкой статуя Ленина, вокруг которой я в редкий летний день не совершал нескольких сотен кругов на самокате. Во всем нашем «спальном», как сказали бы теперь, а тогда – «вымиральном» от голода районе Табакария ни малейшего, кроме того под Лениным, асфальтированного лоскутка земли не было. Вот на этой табакарийской махале, в этом дворе, в одной из лачуг его я провел свое детство, целыми днями и до полуночей, пока танцы на бассейне не закончатся, слушал музыку всех времен, наречий и жанров, нещадно страдал до утра, влюбляясь то в Лилю Вертейко в 49-м, то в Надю Мельникову – еще до Лили, а уж после – в матерщинницу Нельку Катникову и оторву Нельку Воробьеву в 50-м, в Раю Герман – уже классе в седьмом, там же «дебютировал в литературе», в «Юном ленинце», по совету Риты Слуцкой, литконсультантши… И там же – рос мой младший братишка, там родилась сестра моя Сима, виолончелистка… Старая Табакария, позже – уже без нас там – переименованная – в Бассейную, а ныне – как видно из рекламы «Фламинго» – снова в Тэбэкэрие Bеке, с тем узурпированным, но всё же нетленным номером 23. <…>

 

ГИЛЕЛЬ БУТМАН

р. 1932 

Один из основателей сионистского движения,организатор нелегальных ульпанов, учитель иврит,инициатор «Операции свадьба» и ее организатор на начальной стадии.

 

Кишинёвская тюрьма – комплекс приземистых зданий, образующих большой внутренний двор. Тюрьма построена, по словам местных зэков, ещё в 18 веке при царице Екатерине II. Тогда, в золотой век дворянства, край этот был завоёван и тюрьма – первое, что принесла Россия в Молдавию.

Меня спускают в подземный этаж. Ведут по какому-то древнему подземному коридору. С левой стороны огромные деревянные двери, во всю ширину дверей – толстая металлическая скоба. Над скобой болтается огромный амбарный замок. Между дверьми расстояние в несколько раз больше, чем в Ленинграде. Значит, стены здесь ещё толще. Всё старино, массивно, диковинно. Впечатление, что это недавно раскопанные старинные конюшни или амбары.

Бутман, Гилель. Время молчать и время говорить. – Иерусалим: Библиотека-Алия, 1984. – С. 166 – 186. [Кишинёвская тюрьма]

 

 

ХАИМ НАХМАН БЯЛИК

           1873 — 1934

Поэт и прозаик, классик современной поэзии на иврите, автор поэзии на идише.

СКАЗАНИЕ О ПОГРОМЕ

…Встань, и пройди по городу резни,

И тронь своей рукой, и закрепи во взорах

Присохший на стволах и камнях и заборах

Остылый мозг и кровь комками: то — они.

Пройди к развалинам, к зияющим проломам,

К стенам и очагам, разбитым словно громом:

Вскрывая черноту нагого кирпича,

Глубоко врылся лом крушительным тараном,

И те пробоины подобны черным ранам,

Которым нет целенья и врача.

Ступи — утонет шаг : ты в пух поставил ногу,

В осколки утвари, в отрепья, в клочья книг:

По крохам их копил воловий труд — и миг,

И все разрушено…

И выйдешь на дорогу —

Цветут акации и льют свой аромат,

И цвет их — словно пух, и пахнут словно кровью;

И на зло в грудь твою войдет их сладкий чад,

Маня тебя к весне, и жизни, и здоровью ;

И греет солнышко, и, скорбь твою дразня,

Осколки битого стекла горят алмазом —

Все сразу Бог послал, все пировали разом :

И солнце, и весна, и красная резня !

 

Но дальше. Видишь двор ? В углу, за той клоакой, —

Там двух убили, двух : жида с его собакой.

На ту же кучу их свалил один топор,

И вместе в их крови свинья купала рыло.

Размоет завтра дождь вопивший к Богу сор,

И сгинет эта кровь, всосет ее простор Великой пустоты бесследно и уныло —

И будет снова все попрежнему, как было…

 

Иди, взберись туда, под крыши, на чердак :

Предсмертным ужасом еще трепещет мрак,

И смотрят на тебя из дыр, из теней черных

Глаза, десятки глаз безмолвных и упорных.

Ты видишь? То они. Вперяя мертвый взгляд,

Теснятся в уголке, и жмутся, и молчат.

Сюда, где с воем их настигла стая волчья,

Они в последний раз прокрались — оглянуть

Всю муку бытия, нелепо-жалкий путь

К нелепо-дикому концу, — и жмутся молча,

И только взор корит и требует : За что ? —

И то молчанье снесть лишь Бог великий в силах!.,

 

И все мертво кругом, и только на стропилах

Живой паук : он был, когда свершалось то, —

Спроси, и проплывут перед тобой картины :

Набитый пухом их распоротой перины

Распоротый живот — и гвоздь в ноздре живой ;

С пробитым теменем повешенные люди ;

Зарезанная мать, и с ней, к остылой груди

Прильнувший губками, ребенок ; — и другой,

Другой, разорванный с последним криком «мама!» –

И вот он — он глядит, недвижно, молча, прямо

В Мои глаза и ждет отчета от Меня…

И в муке скорчишься от повести паучьей,

Пронзит она твой мозг, и в душу, леденя,

Войдет навеки Смерть… И, сытый пыткой жгучей,

Задушишь рвушийся из горла дикий вой

И выйдешь — и земля все та же, — не другая,

И солнце, как всегда, хохочет, изрыгая

Свое ненужное сиянье над землей…

 

И загляни ты в погреб ледяной,

Где весь табун, во тьме сырого свода,

Позорил жен из твоего народа —

По семеро, по семеро с одной.

Над дочерью свершалось семь насилий,

И рядом мать хрипела под скотом :

Бесчестили пред тем, как их убили,

И в самый миг убийства… и потом.

И посмотри туда : за тою бочкой,

И здесь, и там, зарывшися в сору,

Смотрел отец на то, что было с дочкой,

И сын на мать, и братья на сестру,

И видели, выглядывая в щели,

Как корчились тела невест и жен,

И спорили враги, делясь, о теле,

Как делят хлеб, — и крикнуть не посмели,

И не сошли с ума, не поседели

И глаз себе не выкололи вон

И за себя молили Адоная !

И если вновь от пыток и стыда

Из этих жертв опомнится иная —

Уж перед ней вся жизнь ее земная

Осквернена глубоко навсегда ;

Но выползут мужья их понемногу —

И в храм пойдут вознесть хваленья Богу

И, если есть мене ними к о г а н и м,

Иной из них пойдет спросить раввина :

Достойно ли его святого чина,

Чтоб с ним жила такая, — слышишь? с ним!

И все пойдет, как было…

 

И оттуда

Введу тебя в жилья свиней и псов :

Там прятались сыны твоих отцов,

Потомки тех, чей прадед был Иегуда,

Лев Маккавей, — средь мерзости свиной,

В грязи клоак с отбросами сидели,

Гнездились в каждой яме, в каждой щели —

По семеро, по семеро в одной…

Так честь Мою прославили превыше

Святых Небес народам и толпам :

Рассыпались, бежали, словно мыши,

Попрятались, подобные клопам,

И околели псами …

Сын Адама,

Не плачь, не плачь, не крой руками век,

Заскрежещи зубами, человек,

И сгинь от срама !

 

Но ты пойдешь и дальше. Загляни

В ямской сарай за городом у сада —

Войди туда. Ты в капище резни.

В угрюмой тьме коробится громада

Возов, колес, оглоблей там и тут —

И кажется зловещим стадом чуд :

То словно спят вампиры-великаны,

До устали пресыщены и пьяны

От оргий крови. Ссохся и прирос

Мозг отверделый к спицам тех колес,

Протянутых, как пальцы, что, напружась,

Хотят душить. Кровавое, в дыму,

Заходит солнце. Вслушайся во тьму

И в дрожь бездонной тайны : ужас, ужас

И ужас бесконечно и навек…

Он здесь разлит, прилип к стенам досчатым,

Он плавает в безмолвии чреватом —

И чудится во мгле из под телег

Дрожь судорог, обрубки тел живые,

Что корчатся в безмолвной агонии, —

И в воздухе висит последний стон —

Бессильный голос муки предконечной —

Вокруг тебя застыл и реет он,

И смутной скорбью — скорбью вековечной

Кругом дрожит и бродит тишина…

Здесь Некто есть. Здесь рыщет Некто черный –

Томится здесь, но не уйдет, упорный ;

Устал от горя, мощь истощена,

И ищет он покоя — нет покою ;

И хочет он рыдать — не стало чем,

И хочет взвыть он бешено — и нем,

Захлебываясь жгучею тоскою ;

И, осеня крылами дом резни,

Свое чело под крылья тихо прячет,

Скрывает скорбь очей своих, и плачет

Без языка .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

… И дверь, войдя, замкни,

И стань во тьме, и с горем тихо слейся,

Уйди в него, и досыта напейся

И на всю жизнь им душу наводни,

Чтоб, дальше — в дни, когда душе уныло

И гаснет мощь — чтоб это горе было

Твоей последней помощью в те дни,

Источником живительного яда, —

Чтоб за тобою злым кошмаром ада

Оно ползло, ползло, вселяя дрожь ;

И понесешь в края земного шара,

И будешь ты для этого кошмара

Искать имен, и слов, и не найдешь…

 

Иди на кладбище. Тайком туда пройди ты,

Никем не встреченный, один с твоей тоской ;

Пройди по всем буграм, где клочья тел зарыты,

И стань, и воцарю молчанье над тобой.

И сердце будет ныть от срама и страданий —

Но слез гебе не дам. И будет зреть в гортани Звериный рев быка, влекомого к костру, —

Но я твой стон в груди твоей запру…

Так вот они лежат, закланные ягнята.

Чем Я воздам за вас, и что Моя расплата?!

Я сам, как вы, бедняк, давно, с далеких дней —

Я беден был при вас, без вас еще бедней ;

За воздаянием придут в Мое жилище —

И распахну Я дверь: смотрите, Бог ваш —нищий!..

 

Сыны мои, сыны ! Чьи скажут нам уста,

За что, за что, за что над вами смерть нависла,

Зачем, во имя чье вы пали ? Смерть без смысла,

Как жизнь — как ваша жизнь без смысла прожита…

Где ж Мудрость вышняя, божественный Мой Разум ?

Зарылся в облаках от горя и стыда…

Я тоже по ночам невидимо сюда

Схожу, и вижу и х Моим всезрящим глазом,

Но — бытием Моим клянусь тебе Я сам —

Без слез. Огромна скорбь, но и огромен срам,

И что огромнее— ответь, сын человечий!

Иль лучше промолчи… Молчи! Без слов и речи

Им о стыде Моем свидетелем ты будь

И, возвратясь домой в твое родное племя.

Снеси к ним Мой позор и им обрушь на темя.

И боль Мою возьми и влей им ядом в грудь!

И, уходя, еще на несколько мгновений

Помедли : вкруг тебя ковер травы весенней,

Росистый, искрится в сияньи и тепле.

Сорви ты горсть, и брось назад над головою.

И молви : Мой народ стал мертвою травою,

И нет ему надежды на земле.

 

И вновь пойди к спасенным от убоя —

В дома, где молится постящийся народ.

Услышишь хор рыданий, стона, воя,

И весь замрешь, и дрожь тебя возьмет :

Так, как они, рыдает только племя,

Погибшее навеки — навсегда…

Уж не взойдет у них святое семя

Восстания, и мщенья, и стыда,

И даже злого, страстного проклятья

Не вырвется у них от боли ран…

О, лгут они, твои родные братья,

Ложь — их мольба, и слезы их — обман.

Вы бьете в грудь, и плачете, и громко

И жалобно кричите Мне: грешны…

Да разве есть у праха, у обломка,

У мусора, у падали вины ?

Мне срам за них, и мерзки эти слезы !

Да крикни им, чтоб грянули угрозы

Против Меня, и неба, и земли, —

Чтобы, в ответ за муки поколений,

Проклятия взвилися к горней сени

И бурею престол Мой потрясли I

Я для того замкнул в твоей гортани,

О человек, стенание твое :

Не оскверни, как т е, водой рыданий

Святую боль святых твоих страданий,

Но сбереги нетронутой ее.

Лелей ее, храни дороже клада

И замок ей построй в твоей груди,

Построй оплот из ненависти ада —

И не давай ей пищи, кроме яда

Твоих обид и ран твоих, и жди.

И выростет взлелеянное семя,

И жгучий даст и полный яду плод —

И в грозный день, когда свершится время,

Сорви его — и брось его в народ !

 

Уйди. Ты вечером вернись в их синагогу :

День скорби кончился — и клонит понемногу

Дремота. Молятся губами кое-как,

Без сердца, вялые, усталые от плача :

Так курится фитиль, когда елей иссяк,

Так тащится без ног заезженная кляча…

Отслужено, конец. Но скамьи прихожан

Не опустели : ждут. А, проповедь с амвона !

Ползет она, скрипит, бесцветно, монотонно,

И мажет притчами по гною свежих ран,

И не послышится в ней Божиего слова,

И в душах не родит ни проблеска живого.

И паства слушает, зевая стар и млад,

Качая головой под рокот слов унылых:

Печать конца на лбу, в пустынном сердце чад,

Сок вытек, дух увял, и Божий взор забыл их…

 

Нет, ты их не жалей. Ожгла их больно плеть —

Но с болью свыклися, и сжилися с позором,

Чресчур несчастные, чтоб их громить укором,

Чресчур погибшие, чтоб их еще жалеть.

Оставь их, пусть идут — стемнело, небо в звездах.

Идут, понуры, спать — спать в оскверненных гнездах, —

Как воры, крадутся, и стан опять согбен,

И пустота в душе бездоннее, чем прежде ;

И лягут на тряпье, на сброшенной одежде,

Со ржавчиной в костях, и в сердце гниль и тлен…

 

А завтра выйди к ним : осколки человека

Разбили лагери у входа к богачам,

И, как разносчик свой выкрикивает хлам,

Так голосят они : «Смотрите, я — калека !

Мне разрубили лоб ! Мне руку до кости !»

И жадно их глаза — глаза рабов побитых —

Устремлены туда, на руки этих сытых,

И молят : «Мать мою убили — заплати !»

 

Эй, голь, на кладбище ! Отройте там обломки

Святых родных костей, набейте вплоть котомки

И потащите их на мировой базар

И ярко, на виду, расставьте свой товар :

Гнусавя нараспев мольбу о благостыне,

Молитесь, нищие, на ветер всех сторон

О милости царей, о жалости племен —

И гнийте, как поднесь, и клянчьте, как поныне!..

 

Что в них тебе ? Оставь их, человече,

Встань и беги в степную ширь, далече :

Там, наконец, рыданьям путь открой,

И бейся там о камни головой,

И рви себя, горя бессильным гневом,

За волосы, и плачь, и зверем вой —

И вьюга скроет вопль безумный твой

Своим насмешливым напевом…

1904 г.

Сказание о погроме // Бялик Х.Н. Стихи и поэмы / Пер. Вл. Жаботинский, Ю. Балтрушайтис, В. Брюсов, В. Иванов, О. Румер, Ф. Сологуб, Л. Яффе. – Тель-Авив: Двир, 1990. – С.90 – 98.

 

Давид ВЕТРОВ

(наст. фам. Фиксман)

1913 — 1952

Поэт, прозаик и публицист.

  

ГРЯДУЩИЙ КИШИНЁВ

 

Здесь вырастут зданья. И скверы подымутся ввысь.

И строгие липы навытяжку встанут у входа.

И там, где за волю горячая кровь пролилась,

Раздвинув кварталы, раскинется площадь Свободы.

…Мой внук или правнук! В какой-нибудь день

выходной

Промчишься в авто и где-то за городом выйдешь,

Пройдешься по тихим окраинам, дальше свернешь

И вдруг ты увидишь… О, что ты, мой правнук,

увидишь!

Развалины старого дома… Ты молча глядишь.

Ты шляпу снимаешь, как перед святыней народа.

Мой друг, поклонись этим камням, они — Кишинёв,

Былой, героический, сорок четвертого года.

 

Ветров, Давид. Грядущий Кишинёв // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 15.

 

24 АВГУСТА 1944 ГОДА

 

Когда вернулся я, шумели тополя,

Меня черешни обступали, словно дети,

И каждый столбик с цифрой 10… 8… 2…

Поцеловать хотелось, как целует ветер.

 

И мне подсолнухи, как сотни желтых солнц,

Дорогу к городу родному освещали.

На перекрестках у колодцев старики

Моих товарищей-бойцов благословляли.

 

И я пришел. Передо мною — Кишинёв.

Тобою бредил я, мой город, в огневице.

Я о тебе мечтал в землянке за Днестром,

К тебе душа моя стремилась вешней птицей.

 

А вот и улица. Вот здесь стоял мой дом.

Ветрами южными здесь детство прозвенело,

Одна лишь липа в оперенье золотом…

Рассвет над липою… А детство? Дом? Сгорели…

 

Когда вернулся я, шумели тополя,

Меня черешни обступали, словно дети.

И я почувствовал: мне эта вот земля,

Пусть обожженная, милей всего на свете.

 

Ветров, Давид. 24 августа 1944 года  // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 15.

 

Б О Р И С   В И К Т О Р О В

( наст. фам. Друкер),

1947—  2004   

Поэт.

 

Улицы моего детства! – сегодня вас не узнать, особенно ту часть Рышкановки, что граничит со Старой почтой и Вистерниченами.

Карьер давно умолк, его уступы поросли травой, кустарники со склонов спустились и заполнили дно. Сгинула камнедробилка… На месте бывшего аэродрома – крупноблочные дома. Снятся ли их обитателям допотопные птицы со спаренными крылами?

Конец августа (или сентябрь?), в полдень Карьерная перекрывалась на время взрывных работ, с бешенным ревом мотокрад Гице проносился по узким улочкам – худой, в красной рубахе, — огибал холм, парил над окраиной, косил вороватым глазом.

Под ним медленно тащилась повозка старьевщика, щедро набитая хламом переезжающих в новые дома жителей, на углу Крутой стояла другая повозка – уже керосинщика, колокольчиком оповещавшего о своем прибытии, — к нему с канистрами в руках спешила вся магала.

Под горой у ворот базара стоял в круглых очках точильщик ножей в ореоле холодных искр, перед ним веером лежали кухонные ножи.

И стороной, рядом с пугающей клеткой и клячей, тащившей скорбную фуру, шагал гицель (собаколов), ненавистный нам человек; и правда, во всей его фигуре, в повороте головы, в походке, в прищуре глаз и настороженности чувствовалась какая-то отторженность от остального мира, несовместивость с самой природой.

Сейчас я думаю, что он был просто несчастным человеком, занимался малопочтенным ремеслом, вероятно, еще с довоенных лет (был он уже довольно стар), но в детстве скидок на обстоятельства не делаешь…

Заасфальтирован базар возле Вистерничен, широкое шоссе выводит к Гидигичу, отжил свой век дощатый тир в древнем вагончике на ржавых колесах, оттдымила свалка, и снесены бадыги, где ранее «на вынос и в розлив» продавалась популярная «европейская смесь», отгрохотала и отпылила фура гицеля, — остался августовский свет, ветвистые орехи, ностальгия по детству, колокольный, каникульный дождь!

Викторов Б.М. ПОЭМЫ. – М.: Издательское содружество А.Богатых и Э.Ракитской, 2006. – С.  57 – 58.

 

ГИЦЕЛЬ, ЗАЯВКА НА КИНОСЦЕНАРИИ

и вместе с тем – поэма

Панорама окраины

натура с достройкой

Был – вот здесь – аэродром,

проплывал над Старой почтой

«кукурузник», под крылом –

школа,

озеро,

роддом,

люд рабочий;

 

черепица,  кирпичи,

неожиданные встречи,

далее – карьер, бахчи,

колокольчики овечьи,

 

кошма сторожа в кустах

шелестящей кукурузы,

полдень, тает на устах

ломоть спелого арбуза.

 

Самолёт тогда летал

низко, чуть не задевая,

ветер штопорный свисал,

и стелилась пыль седая.

 

Было больше синих стен

и красавиц яркорыжих,

и трамвай с Вистерничен

шел по Павловской булыжной,

 

керосинщик надрывал

навсегда осипший голос,

было больше на руках

цыпок, шрамов и наколок,

 

больше пьяных и блатных, и заплаток на одежде,

(на базарах и в пивных

Цены, в общем, были те же),

 

было меньше гаражей,

больше вдов и инвалидов,

сторожей, очередей

и футбольных фаворитов,

 

а напротив жил ИОВ,

вечерами после матчей

каждый из семи голов

комментирующий смачно,

 

выползал из конуры

пес, рассветом изумленный,

из ослабшей кожуры

выпадал орез зелёный,

 

и субботняя звезда

возникала из-за тучи

(синей капелькой с весла

канет в озеро беззвучно),

 

у расшибленной стены

кто-то с шумом пробку выбил…

Кажется в такие дни

гицеля никто не видел.

 

Викторов Б.М.  ПОЭМЫ. – М.: Издательское содружество А.Богатых и Э.Ракитской, 2006. – С. 62 – 64.

 

ПОСВЯЩЕНИЕ СЕСТРЕ

 

Расплавленный асфальт. Вистерничены.

Гудят машины. Медлят маневровые.

А мы в саду грызём шары айвовые,

мы не покинем этот сад ничейный.

 

Мы не покинем этот сад ничейный

и полдень с маневровыми свистящими.

И перед каждым яблоком светящимся

колени преклоним благоговейно!

 

Викторов, Борис. Посвящение сестре // Викторов, Борис. Магический круг : Стихи и поэма. – К.: Литература артистикэ, 1985. – С. 11.

 

РЕТРОСПЕКЦИЯ

 

Двойник мой в карман не полезет за словом,

сначала он всех рассмешил, а теперь

грустит, и любому понятно: он – клоун,

и рядом афиша – раскрытая дверь

 

в сентябрь! Этим утром  из дома я вышел,

спешил, обрастая листвой и людьми,

по улице Штефан чел Маре, и выше –

по солнечной улице Первой любви!

 

А там карусельные кони по кругу

бегут, и сравнения бьют по глазам,

один из друзей обнимает подругу,

другой прижимает ладони к вискам,

 

а третий зовёт виночерпия, мрачно

ворчит: «Видно черти попутали» — ждёт

свидания и, с незнакомцами смачно

пикируясь, херес божественный пьёт!

 

Он скажет: «Ты циник, но если прибиты

к земле эти кони – не всё ли равно?

Стучат о помост карусельный копыта,

красивая женщина смотрит в окно!»

 

Отвечу: «Двойник мой, не надо, не надо,

не пробуй, сейчас это всё ни к чему,

слова – на потом, а сейчас – клоунада,

ты выронишь слово, а я подниму… »

Викторов, Борис. Ретроспекция //Викторов, Борис. На пути в Долну: Стихи и поэмы. – К.: Литература артистикэ, 1982. – С. 47.

 

СВЕТЛАЯ ОСЕНЬ

Похороны Пьеро

п о э м а

 

Воскресенье третье

Анна,

ты помнишь? – у нас за плечами Рышкановка,

краны подъемные, полдень ромашковый,

пряный!

(Не покидай меня, Анна!)

Шпили

высотных  домов, как в подрамниках,

тихо колеблются в облаке мраморной пыли.

(Как мы друг друга любили!)

Викторов Б.М.  ПОЭМЫ. – М.: Издательское содружество А.Богатых и Э.Ракитской, 2006. – С. 15.

МАРК ВОЛКОМИЧ

1917 — 1968

Поэт

 

ДОЛИНА ДИЧЕСКУ*

 

Цветов полевых за Садовой немало,

Но есть там лужайка одна, —

В апреле и мае коврами фиалок

Ее покрывает весна.

 

На этой лужайке, лилово-душистой,

Случалось, бывали они.

Ласкало их солнце, и с яблонь ветвистых

Цветы опадали на них.

 

Долина Дическу в разлуке им снится,

Сплетая отраду с тоской, —

Пять лет комсомольцам по тюрьмам томиться,

Ей – в женской, ему – в мужской!

 

г. Кишинёв, 1937

_________________________

Долина Дическу – в прошлом окраина Кишинёва, ныне микрорайон города.

 

Волкомич, Марк. Смысл жизни : Стихи/ Марк Волкомич. -Тель-Авив: Издательство М+, 2005. — С. 25.

 

ГОРОД – ИСТОЧНИК

 

Имя твоё означает «родник».

Как ты родился? Как ты возник?

В тихой долине речушки Быка

Тихо журчала струя родника.

 

Зноем дышала над ней синева.

Склоны холмов покрывала трава.

Тихо стекала к речушке вода.

Тихо спускались по склонам стада.

Вот и источник. Вот и загон.

Тёплая ночь опустилась на склон.

Стыла меж звёзд одиноко луна.

Звонко грустила свирель чабана.

Глянь. Появились на склонов холмов

Белые стены крестьянских домов.

Где вы живёте? Хутор ваш нов…

Там, где пробился к Быку кишинёв*.

И хуторок тот, где домиков пять,

Стал Кишинёвом народ называть.

 

Город родной мой, город – родник,

С детства душою к тебе я приник,

Сердце встревожила жизни струя,

Так и родилась песня моя.

 

г. Кишинёв, 1960 г.

______________________________________

 

*«Кишинёв» на старомолдавском языке означает «источник». Это слово неоднократно встречается в грамотах средневековых господарей.

 

Волкомич, Марк. Смысл жизни : Стихи/ Марк Волкомич. -Тель-Авив: Издательство М+, 2005. – С. 72..

 

В И К Т О Р   Г О Л К О В  

р. 1954   

Поэт и прозаик.

Вспоминаем Союз, вспоминаем,

где — нибудь в Палестине, на дне.

Словно близких своих поминаем…

И увядшая пальма в окне.

 

Где ты, галстук смешной, пионерский,

мой портфель и учебники в нём?

Я иду в кинотеатр по Бендерской,

опоясанный школьным ремнём.

 

Значит, это действительно было –

первый класс и последний звонок.

И окликнула мать из могилы:

ты ещё не обедал, сынок.

 

Голков, Виктор… Вспоминаем Союз, вспоминаем… //Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 130.

 

Итак, родиться в Молдавии,

Чтоб душу отдать в Америке,

Где-то в больнице в Бруклине,

От моря невдалеке.

В железной её стерильности

Неуместны истерики,

И вены переплетаются

На пожелтевшей руке.

 

А может быть, лучше где-нибудь

в израильском поселении

Пулю поймать залётную

по дороге домой.

Услышать во сне тягучее

на древнем иврите пение,

Когда трава пробивается

сквозь ржавый песок зимой.

 

Но мне бы хотелось всё-таки,

уже ни о чём не ведая,

Заснуть на Скулянском кладбище,

где не хоронят давно.

Трава там почти до пояса.

У памятника беседуя,

Присядут два молдаванина

и выпьют своё вино.

Голков, Виктор… Итак, родиться в Молдавии … // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов /Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 126.

 

Не пишется – такая пустота.

Кромешный зной, последняя черта.

 

И рокового времени приметы,

кровавый бред впитавшие газеты.

 

Готов ли к смерти? К жизни не готов,

и сниться мне ночами Кишинёв.

 

Прозрачный воздух, озера пятно,

его поверхность, сердцевина, дно.

 

Тот переулок, где пришлось родиться,

и парк, в котором можно заблудиться.

 

Спешу домой, где точно – мать с отцом,

чтоб с ними перекинуться словцом.

Голков, Виктор… Не пишется – такая пустота … // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов /Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 127.

 

Не уходит в туман электричка,

и деревья не стынут в снегу.

Взгляд твой тяжкий и хмурый,

москвичка,

равнодушно принять не могу.

 

Ностальгия нахлынула снова,

то же самое было со мной,

Помню чёрную ночь Кишинёва

и каштан возле дома весной.

 

Я твой брат по изгнанью и вере,

по земле, что горит на весу.

Безнадёжное чувство потери,

как и ты, молчаливо несу.

Голков, Виктор …Не уходит в туман электричка … // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 123.

 

Неизвестный Кишинёв,

Странные, чужие взгляды.

Он воскрес из мертвецов

И восстал после распада.

 

Ни знакомых, ни  родни,

Ни товарищей по школе.

Только тополи одни

Светятся в своём раздолье.

 

И до глупости близка

Та же ржавая калитка.

И скребётся у виска

Счастье – слабая попытка.

Голков, Виктор… Неизвестный Кишинёв … // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов / Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 131.

 

Правда, что жила во мне,

Исчезает неизвестной.

Я над плоскостью отвесной

Наклонился: что на дне?

Детство, молодость моя,

Переулок Театральный,

Контур прошлого овальный.

Дом, родители, друзья.

В темной сутолоке лип

Запах, сладкий до истомы,

И парящий, невесомый,

Белой лестницы изгиб.

Голков, Виктор. Правда, что жила во мне // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 27.

 

Я ощутил родство между собой

и кладбищем еврейским в Кишинёве,

как будто пробудился голос крови

и взвыл Иерихонскою трубой.

 

И Театральный переулок мой

забыть навечно не хватает силы:

кружат над ним знакомые могилы,

как ласточки — и летом и зимой.

 

Из эмигрантской дали грозовой

спускаюсь вниз – по снам, как по ступеням,

в осенний сад,

к таинственным растеньям,

где не поймёшь, кто мёртвый, кто живой.

Голков, Виктор… Я ощутил родство между собой…// Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 120.

 

 

АЛЛА ГУСЕВА

 

ВОСПОМИНАНИЕ

Ты помнишь: ночь и тёплый дождь.

Нет, тёплый ливень с долгим громом.

И мы, промокшие насквозь,

Идём с тобой по Кишинёву.

 

Такая радость у меня!

Так отовсюду льется воздух.

По-детски тянется рука

И ловит дождевую россыпь.

 

Каким-то чудом — ни души,

В звенящем ливне только двое –

Лишь ты и я, лишь я и ты,

И запах ливня и левкоя.

 

И с нас бежит ручьём вода,

Ресницам тяжело от капель.

Бесстыдным образом к ногам

Прилип отяжелевший штапель.

 

Седые пряди в волосах

Заметны и не к мести стали,

И светлячки в твоих глазах,

Как капли дождика, блистали.

 

И я тебя люблю, люблю,

Я по тебе, такой, тоскую.

Я помню ночь тебя и мглу

И дробь дождя о мостовую.

1965

Гусева Алла. Воспоминания // Разлука на границе бытия. – Франкфурт на Майне, 2005. – С. 21.

 

ЛИВИУ ДЕЛЕАНУ

(наст. Липэ Клигман)

1911 — 1967

Поэт. Классик послевоенной молдавской литературы.

 

МОЯ УЛИЦА

 

Моя улица неприкаянная,

Бывшая окраиною

Ты была,

Ты в никуда вела.

Лачуги да развалины,

Заборы повалены,

Всё исполнено разрухи и греха,

Спускалось в ямы

И в гнилые берега.

То тут, то там валялись памятью о прошлом

Подковы сбитые да старые подошвы.

И каждая стена

Была обречена.

И вот окраина сгнила

И померла,

И обошлось

Без похорон и слёз.

 

Предместье, ты ничуть не схоже

С Проспектом Молодёжи,

Что по чудесному веленью

Во имя жизни

И во имя обновленья

 

Здесь вырос на гробу твоём,

И где, во имя созиданья,

Из прежнего средь новых зданий

Стоит один родильный дом.

Делеану, Ливиу. Моя улица // Деляну Л.С. Под знаком тайны: Стихи/ Л.С.Деляну; Сост. Б.Деляну; Пер. А.Прокопьева; Худ. А.Хмельницкий. – К.: Hyperion, 1990. – С. 170.

 

ОСЕННЯЯ НОЧНАЯ 

 

Слышишь? Падают листья,

Как в каком-то ноктюрне Листа,

Иль Чайковского, или Глинки.

 

И на озере Комсомольском –

На паркете танцуют скользком

Звёзды белые, как снежинки.

 

С плеч деревья уже небрежно

Наземь сбросили пелерины,

И два лебедя белоснежных

Выплывают, как балерины.

Начинается с карнавала

Эта ночь, подобная сказке.

И луна – королева бала –

Улыбается нам без маски.

Делеану, Ливиу. Осенняя ночная // Деляну Л.С. Под знаком тайны: Стихи/ Л.С.Деляну; Сост. Б.Деляну; Пер. А.Прокопьева;quot;sans-serif Худ. А.Хмельницкий. – К.: Hyperion, 1990. – С. 77.

 

  ПРОСПЕКТ МОЛОДЁЖИ

 

Я люблю свой Проспект Молодёжи.

Помню, зимнею ночью от дрожи

Изнывали деревья, а небо

Обсыпало их снегом.

Свирепо

Ветер выл.

Но на этом Проспекте

Посреди снеговой круговерти

Видел я:

обнимаются двое,

Как весной под весёлой луною.

 

Ночь морозом меня прихватила,

Ночь меня загоняла в квартиру.

 

А под голыми ветками двое

Целовались,

как будто весною.

Что им полночь и вьюга, и холод?

 

И у парня расстёгнут был ворот,

И, девчонку свою обнимая,

Он кружился в снегу с ней, как в мае.

 

И казалось мне – время цветенья,

И казалось – снег цвета сирени.

И Проспект, соглядатай их счастья,

Оправдал своё имя отчасти.

Делеану, Ливиу. Проспект молодёжи. // Деляну Л.С. Под знаком тайны: Стихи/ Л.С.Деляну; Сост. Б.Деляну; Пер. А.Прокопьева; Худ. А.Хмельницкий. – К.: Hyperion, 1990. – С. 171 – 172.

 

 

Татьяна ЗАХАРОВА

 

О, наши встречи в Кишинёве!

И бесприютные метанья,

как испытанье отчужденьем,

вернувшихся из дома в дом!

Где в каждом высказанном слове

такая горечь пониманья,

Такая боль воспоминанья

и испытания стыдом.

Мы так надолго все запомним

и все забудем, возвращаясь.

И задохнемся, лишь увидев

скольженье взлетной полосы.

Опять почувствовав бездомность,

бездонность времени под краем,

где лишь Сатурн пересыпает

свои песочные часы.

Захарова, Татьяна. О, наши встречи в Кишинёве! // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С 41.

 

ПО САДОВОЙ

I

Мы выросли на старом абрикосе,

мы, как скворцы в его сновали кроне,

мы круглый год плоды его вкушали:

от завязей до жесткой кураги.

Одуревали от его цветенья,

от вкуса недозрелых абрикосов,

от шелеста листвы, от красных веток,

янтарною пропитанных смолой.

Он, как ковчег вобрал в свою утробу

нас четверых, наивных и веселых.

Дал кров, еду и утешенье сердцу,

когда мы все влюбились в первый раз.

И вдруг внезапно сделались несчастны:

нахохлившись, как куры на насесте,

на четырех своих сидели ветках,

вздыхая о превратностях любви.

Но кто-то вдруг, глаза подняв, заметил

над головою солнечную россыпь.

И поняли тогда, что пропустили

мы время созреванья абрикос.

Любовь-любовью, а ведь только детство!

Мгновенно позабыв свои страданья,

мы снова были старыми друзьями,

птенцами сумасшедшего двора.

Минуло сорок лет. И нет Иришки…

Толян сидит, Валерка в фатерланде.

Но, Боже мой! Как сладко ноет сердце,

когда я вижу спелый абрикос.

 

II

 

Вдоль по улице Садовой прокатилось наше детство.

Ах, какою же садовой эта улица была!

И на улице Садовой, безусловно, знали средство,

чтоб такою же садовой оставалась голова.

В абрикосе пели птицы, за стеной гуляли свадьбу,

и под общий хор подстраивался пьяненький смычок –

как бы эти все фрагменты воединое собрать мне,

чтоб нигде не затерялся ни кусочек, ни клочок.

Нет, солидной не была она, скорее хулиганской.

Только память отпускаешь — за спиной друзья стоят:

– Ты откуда?

Я с Болгарской! – Я с Бендерской!  – Я с Армянской!

– Я же с улицы Садовой, я навек ее солдат!

Не такой уж бестолковой стала босота с Садовой,

нас рассеяло по миру, словно ветер разбросал.

Только улицей Садовой ты навеки арестован.

Арестован, околдован и навек ее вассал.

Захарова, Татьяна. По Садовой // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 41 – 43.

 

В этом городе пахнет сажей

и прогорклой водой из реки.

В парке – пони с увядшим плюмажем.

И фотограф чумной от тоски,

попытался заснять лениво

в день второй от начала зимы

пробегающих торопливо

двух прохожих. Прохожие – мы.

Здесь туман не даёт просветов,

осыпаясь в виде дождя,

на аллеи, на чахлый букетик

у подножья чужого вождя.

Заблудившись в этом тумане,

и с сознаньем ещё не в ладу

кофе в пластиковом стакане

торопливо пью на ходу.

И уже силуэты чётко

проступают среди т еней:

вот троллейбусная остановка,

вот толпа. Я сливаюсь с ней.

 

После транспортной камасутры,

после давки и кутерьмы,

наконец, понимаю: утро.

День второй от начала зимы.

Захарова, Татьяна. В этом городе пахнет сажей // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 43.

 

 

Н А У М    К А П Л А Н  

 1947 – 1978

Поэт.

 ИЗ «ПУШКИНСКОГО ЦИКЛА»

 

«Проклятый город Кишинёв,

Тебя бранить язык устанет…»

 

Проклятый город Кишинёв.

Его бранить язык устанет.

Но этот город чем-то манит

меня под равнодушный кров.

Во чреве матери моей

сюда я был направлен в ссылку.

Здесь пил я первую бутылку,

здесь пел мне первый соловей.

Петрополь, бойкая Москва

и боль приморская – Одесса, —

всё это полно интереса,

но в сердце Кишинёв сперва.

Ни одному из городов

я так прискорбно не обязан

ни тем, что пристыжён и связан,

ни тем, что пагубно здоров.

Самонадеянный порыв

мой первый, робкие начала

здесь глупость добрая ласкала,

в итоге так и не открыв,

на что навесть прицел мне дальний,

куда направить взор и слух.

О, этот дух провинциальный,

застойный, огородный дух!..

Теснит меня в пределах узких,

безмерно полного собой,

молдавский город, полный русских,

где я – не тот и не другой.

Но, славен Бог, — для русской лиры

не писан варварский закон.

Порой в окно чужой квартиры

она бросает камертон.

И здесь, где север полон юга,

где рядом север и восток,

я взял перо, я встретил друга,

я слушал первый мой урок.

Уж верно всякому цветенью

своя назначена земля,

и грех цветущему растенью

бранить окружные поля.

Каплан, Наум. Из «Пушкинского цикла»// Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов / Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 105 – 106.

 

 

К А Т Я   К А П О В И Ч  

род. 1960

Поэт, прозаик, редактор.

…Однажды вечером я просто так села в троллейбус и поехала по кольцу. Было по-весеннему тепло, распускались каштаны, повсюду сквозь ограды и заборчики ломилась сирень. Не хотелось искать смысла жизни. Не хотелось никуда уезжать.

Я любила свой город, я знала все его тайные закоулки, все его тайные грехи и пустяковое величие. Вот Штефан чел Маре поднял крест над Пушкинским парком, вот мужичок  у здания чего-то  развернул на тряпочке сыр и помидоры. К нему подошел молодой голенастый милиционер, попросил не портить вид. Мужичок не обиделся, улыбнулся ему, стал скатывать  свою скатерть – самобранку.  Какой безропотный овечий народ! Так они и  живут уже пятьсот лет, то турки их пнут, то свои же румыны прищучат, то русские надают тумаков… А что если нет ничего другого, а это и есть жизнь.

Капович, Катя. Контрабандистка: Рассказ // Знамя. – 2010. — № 5. – С. 105 – 114.

 

Если буду жива – не помру,

то найдусь как свидетель

подтвердить, что я шла по двору

в чистом утреннем свете

босиком, по колено в росе.

Там ещё были шпалы,

поезд гнил об одном колесе,

не пришедший к вокзалу.

И, тоски не скрывая своей,

вор – сосед дядя Коля

кишинёвских стремал голубей.

Синим «вольному – воля»

было выколото на груди,

а он, голый по пояс,

ждал и ныне всё ждёт: загудит

и пойдёт его поезд.

Капович, Катя. Если буду жива – не помру // Милый Дарвин: [стихи] / Катя Капович; Худ. Стас Полнарев. — М.: Икар, 2008. – С. 102.: ил.

 

За домом вырос сквер, где я сирень ломала:

на кладбище её в тот год осталось мало –

там бабы с магалы всё обломали, видно,

и продали уже. Одновременно стыдно

и сладко вспоминать жизнь, что прошла куда-то

туда, где больше нет ни девочек, ни сада,

ни мальчика в очках, и только я брожу.

Душа моя, я знаю тут крылечко,

где можно тихо сесть спиною к гаражу

и выдохнуть колечко.

К нам урка подходил стрельнуть на опохмел.

Наш был ответ простой: а Мотыля ты знаешь?

И он к тебе не лез и долго вбок глядел,

туда, где в кладке не хватало клавиш.

Мотыль в тот год учил, что, если будут бить,

бежать нельзя, бить в пах ногою,

на помощь звать, «да-нет» не говорить.

И белый свет в глазах не путать с чернотою.

Капович Катя. За домом вырос сквер, где я сирень ломала… // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 53.

 

К ЕГО АВТОПОРТРЕТУ

 

За спиной твоей стены подтают,

потолок, будто мартовский снег.

Есть какая-то роскошь слепая

в этой фразе «расстаться навек».

 

Здравствуй, бледный наш быт кишиневский,

батареи чуть теплый зигзаг!

Талым снегом подкрашены доски,

все тепла не удержат никак.

 

И кричат эти черные птицы

на высоком карнизе твоем;

что-то бьется, мерещится, мнится

за мечом, за крылом, за стеклом.

 

Не затем ли всю жизнь умирала,

что и смерть на миру там красней

крови слишком уж яркой и алой

в одночасьи поспешных смертей.

Капович Катя. К его автопортрету // День Ангела и ночь. – Иерусалим: Мория, 1992. – С. 40.

 

НОВЫЙ ГОД

Вите Панэ

Пока мы с Витюхою пили свой «Крым»,

Закусывая шоколадкой,

В двух южных столицах сменился режим

И в собственной стало несладко.

Трехтомник Тагора снесли в «Букинист»

И Уайльда три дня отпевали,

Но долго циничной казалась мне мысль

На Гамсуна брать «Цинандали».

Мы бросили пить, когда вышел приказ

Рубить виноградник на юге,

Но тут же спустили и мы в унитаз

Экзистенциальные муки.

То пили «Кагор», разбавляя водой,

А то дяди-Федино зелье.

Мы не уходили при этом в запой,

А пили, скорей, для веселья.

Дошло до смешного: на Пруста рука

Зимой поднялась, но Витюха

Сказал, что у нас встанет в горле стакан,

Пускаемый в парке по кругу.

Нам холодно, холодно было вдвоем

В том парке, под елкой вихрастой,

Где дядя Мороз в полушубке худом

Таскал свои санки по насту.

Там шел детский утренник сутки подряд,

И, чтоб заработать десятку,

Витюха в медвежий влезал маскхалат

И, хлопая, прыгал вприсядку.

И с арки Победы сияло ему

Лицо циферблата с издёвкой,

Когда алкашам говорил он: «Не пью» –

Без твердости, но с расстановкой.

Капович Катя. Новый год // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 51 – 53.

 

Я умру, где читают по кругу

Тютчев, Вяземский, Блок, Сологуб –

и не мне круговую поруку замыкать шевелением губ.

 

Я уснула под эти распевы

за простым деревянным столом:

Тютчев справа и Вяземский слева –

грустно, муторно в мире моем.

 

А ведь где-то в глухом Кишинёве

в это время бутылку в карман

прячет Хорват, и ловит на слове

наши души осенний туман.

 

Капович Катя. Я умру, где читают по кругу // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 51.

 

 СЕМЁН КАЦЫВ

р. 1957

Оператор, журналист

 

Родился в древнем Кишинёве
Мальчишкой рос, читал стихи…
Мне было в детстве очень клёво…
На берегу Бычок-реки…

Мой город «полон был жидами»
Ведь так наш Пушкин говорил
Он тут творил — творил годами…
Потом в Одессу он свалил…

Заикин жил здесь богатырский
Он был борец — он был силач
Властитель душ всех местных детских
И не любивший детский плач…

И Щусев — гордый архитектор
Тот , что построил Мавзолей ,
И наш герой — Иона Спектор ,
Что спас от взрыва здесь детей…

Котовский — пусть не кишинёвец ,
Но он ведь тоже молдован
В авто с названьем «Дитрих Лоренц»
Красивых девушек катал…

Не говорю уже о винах —
О коньяке не говорю…,
И о прекраснейших картинах,
Что лишь в душе я берегу.

А голос нежный Суручану?!
Тот, кто не слышал – не познал
Всю душу с сердцем молдована,
Что лишь Ион нам даровал!

Биешу «бабочкой» здесь стала
Отдав талант свой «ЧИО-САН» …
И я с путей жд-вокзала
В Израйль багаж свой отправлял…

Перечислять я мог бы долго
Всех тех кто жил здесь и живёт…
Но вдруг защимит сердце колко…
Как видно жизнь своё берёт….

© Семён Кацыв.

 

КИШИНЁВ

 

На кишинёвских улицах потоп

Машин, людей и сладкого вина

Здесь ты найдёшь и счастья уголок,

И всё смешалось: осень и весна.

 

Весна, любовь, на каждом здесь шагу,

А осень дарит нам свой урожай.

Мой Кишинёв, я так тебя люблю!

Мой Кишинёв, моей души – ты рай.

 

Кишинёв, Кишинёв, Chișinău

Fericire, iubire, noroc.

Ты – алмаз среди всех городов,

Кишинёв, Кишинёв, Chișinău

Моё счастье и удача, и любовь.

 

Мой город белый, словно облака.

Зелёных парков стелится ковёр.

Под небом синим ты живёшь века

И устремляешь к звёздам светлый взор.

 

Сестёр и братьев, город без конца

И песен нежных наш родной мотив

Мой Кишинёв, моей судьбы звезда

Моей ты жизни – бесконечный стих.

Источник

ПОЛУИСПОВЕДЬ В СЕБЯ

 

Купите мне билет до Кишинёва

По городу скучаю много лет…

Ведь как назло денег нету снова

И времени как будто тоже нет…

Я так хочу по улицам пройтись

Где детство мяч шнурованный гоняло

Где первые стихи вдруг родились

И где дорог моих лежит начало…

Я помню всех друзей и всех подруг —

И Леночку Бодой с большой косою ,

И Петьку что Раевский – верный друг ,

Посеребняка с музыкальною душою…

Я помню «будку» полную пьянчуг

И тётю Мотю что на всех кричала

И двери покосившихся лачуг

В которые нужда всегда стучала…

И общий чан с вареинем для всех —

Из слив повидло – вкусное такое…

И выпить вместе – было не за грех

Вино молдавское «столовое сухое»…

Я помню переезд в другой район

И школу новую под номером «13»

И первый секс… простите уж – «пардон»

Такое не должно ведь забываться…

А друга верного – я до сих пор люблю…

О, Господи, прошу — ему дай силы.

Я для него здоровия прошу –

Для Жданова по имени Василий !

Из Кишинёва в армию служить

Ушёл, но вскоре я вернулся…

Всего лишь год – его мне не забыть…

В палате часто Кишинёв родной мне снился…

Прошли года и встретил я любовь

Украл из дома юную девчонку

Короче – больше дела, меньше слов

И вскоре гладил я белые пелёнки…

Потом развод и прочие дела…

Но знаю я, что создан для семьи.

И тут судьба мне в дар преподнесла

Осуществление одной всего мечты…

Она была и есть, и будет на века…

Как видно я у Бога заслужил…

Она моя любимая жена !

Зовут Эсфирь – без неё бы я не жил !!!

Конечно есть что вспомнить, сохранить…

И возвращаться в мыслях вновь и снова…

Простите – прекращаю в рифму ныть…

Купите мне билет до Кишинёва !!!

© Семён Кацыв. 11.08.2016.

 

 

Д О В И Д  К Н У Т  

 (Фиксман)

1900 — 1955

 Поэт.

 

Кишинёв широк и богат, славится старым и новым базарами, «толчком» и делится на две части: аристократический «верхний город» и азиатский, причудливый, «нижний», громоздящийся вокруг казарм Инзовской горки, где жил когда-то Саша Пушкин, чья чумазая голова венчает ныне в саду невысокую гранитную колонку с двустишьем:

Здесь, лирой северной пустыню оглашая

Скитался я…

Город горделиво подчёркивает контраст между этими стихами о недавней бессарабской пустыне и сегодняшней роскошью и цивилизацией: отчаянным военным оркестром, оранжевым киоском с разноцветными прохладительными напитками, столичным видом ослепительно-белых столиков открытого павильона, где нарядные люди изящно пьют ситро и кушают мороженное.

По улицам снуёт разномастный и разноплеменный люд, но главные уличные роли распределены между евреями.

Толстопузый, широкозадый, жирный губернский город…

Солидные каменные дома, из которых каждый имеет свой цвет, свою форму, свою индивидуальную физиономию: погребально – мрачная тюрьма, водокачка и – венец кишинёвского урбанизма! – пятиэтажный дом Барбалата, что на Александровской, навеки ранивший воображение кишинёвцев, рассказывающих, что на этакой пятиэтажной высоте дом чувствителен к земному вращению и поэтому мебель переползает за ночь, на верхних этажах, из одного угла в другой.

Кнут, Довид. О,Франческа! (Кишинёвский рассказ)// Кнут, Довид. Собрание сочинений в 2-х т. – Т. 2. – Иерусалим: Б.и., 1998. – С. 44 – 48.

 

КИШИНЁВСКИЕ ПОХОРОНЫ

 

Я помню тусклый кишиневский вечер:

Мы огибали Инзовскую горку,

Где жил когда-то Пушкин. Жалкий холм,

Где жил курчавый низенький чиновник –

Прославленный кутила и повеса –

С горячими арапскими глазами

На некрасивом и живом лице.

 

За пыльной, хмурой, мертвой Азиатской,

Вдоль жестких стен Родильного Приюта,

Несли на палках мертвого еврея.

Под траурным несвежим покрывалом

Костлявые виднелись очертанья

Обглоданного жизнью человека.

Обглоданного, видимо, настолько,

Что после нечем было поживиться

Худым червям еврейского кладбища.

 

За стариками, несшими носилки,

Шла кучка мане-кацовских евреев,

Зеленовато-желтых и глазастых.

От их заплесневелых лапсердаков

Шел сложный запах святости и рока,

Еврейский запах — нищеты и пота,

Селедки, моли, жареного лука,

Священных книг, пеленок, синагоги.

 

Большая скорбь им веселила сердце

И шли они неслышною походкой,

Покорной, легкой, мерной и неспешной,

Как будто шли они за трупом годы,

Как будто нет их шествию начала,

Как бу дто нет ему конца… Походкой

Сионских — кишиневских — — мудрецов

Пред ними — за печальным черным грузом

Шла женщина, и в пыльном полумраке,

Невидно было нам ее лицо.

 

Но как прекрасен был высокий голос!

 

Под стук шагов, под слабое шуршанье

Опавших листьев, мусора, под кашель

Лилась еще неслыханная песнь.

В ней были слезы сладкого смиренья,

И преданность предвечной воле Божьей

В ней был восторг покорности и страха …

 

О, как прекрасен был высокий голос!

 

Не о худом еврее, на носилках

Подпрыгивавшем, пел он — обо мне

О нас, о всех, о суете, о прахе,

О старости, о горести, о страхе,

О жалости, тщете, недоуменьи,

О глазках умирающих детей…

 

Еврейка шла, почти не спотыкаясь.

И каждый раз, когда жестокий камень

Подбрасывал на палках труп, она

Бросалась с криком на него —  и голос

Вдруг ширился, крепчал, звучал металлом

Торжественно гудел угрозой Богу

И веселел от яростных проклятий

И женщина грозила кулаками

Тому, Кто плыл в зеленоватом небе

Над пыльными деревьями, над трупом,

Над крышею Родильного Приюта,

Над жесткою, корявого землей.

 

Но Вот — пугалась женщина себя

И била в грудь себя, и леденела,

И каялась надрывно и протяжно,

Испуганно хвалила Божью волю,

Кричала исступленно о прощеньи,

О вере, о смирении, о вере,

Шарахалась и ежилась к земле

Под тяжестью невыносимых глаз,

Глядевших с неба скорбно и сурово.

 

Что было? Вечер, тишь, забор, звезда,

Большая пыль… Мои стихи в «Курьере»,

Доверчивая гимназистка Оля,

Простой обряд еврейских похорон

И женщина из Книги Бытия.

 

Но никогда не передам словами

Того, что реяло над Азиатской,

Над фонарями городских окраин,

Над смехом, затаенным в подворотнях,

Над удалью неведомой гитары,

Бог знает где рокочущей, над лаем

Тоскующих рышкановских собак.

 

…Особенный, еврейско-русский воздух…

Блажен, кто им когда-либо дышал.

 

Кнут Довид. Я помню тусклый кишинёвский вечер… // Собрание Сочинений в двух томах. – Т. 1. – Иерусалим: Б.и., 1997. – С. 159 – 161.

 

 

 

БОРИС КОЛКЕР

р.  1939 г.

Эсперантолог, преподаватель языков и переводчик.

 

КИШИНЁВ ПОРОЙ ВЕСЕННЕЮ МНЕ НАПОМИНАЕТ САД

Кишинев – город моего детства и юности. Я прожил в нём с 1944 по 1965 год (не считая 1940–1941, о чем у меня нет воспоминаний). С 1960-го он стал не только моим городом, но и городом нашей семьи – моей жены Эсфири и нашей дочери Беллы. После переезда в Башкирию мы приезжали в Молдавию каждый год в течение четверти века, чтобы навестить родителей и родственников и оставить дочь наслаждаться прекрасным летом. Я не любитель барабанных и декларативных фраз. Поэтому хотел бы рассказать немного о том, как Кишинев менялся у меня на глазах, о моих занятиях и увлечениях, о моих родителях, о моей семье и о людях, с которыми меня свела судьба в Кишиневе.

Город-сад

1 мая 1955 года в газете «Молодежь Молдавии» появилось моё короткое стихотворение. Мне было тогда неполных 16 лет.

Город-сад

Кишинев порой весеннею

Мне напоминает сад:

Яблонь нежное цветение,

Их пьянящий аромат…

 

Светлой солнечной завесою

Город наш покрыт весной.

И деревья в парках весело

Юной шелестят листвой.

Ласковым и теплым вечером

Расцветает сад огней:

Свет заводов, бесконечные

Цепи ярких фонарей.

Полосой мелькнут пунктирною

Самолеты в небесах.

Кишинев весною мирною

Мне напоминает сад.

 

Через два дня ко мне пришел самодеятельный композитор Марк Гальперин с аккордеоном. Он сказал, что стихотворение ему очень понравилось, поэтому он сочинил для него музыку. И тут же пропел песню. Не возражаю ли я, если он будет обучать этой песне участников художественной самодеятельности в доме культуры. Я не возражал. Больше об этой песне не слышал. Может быть, если бы за такое дело взялся профессиональный композитор со связями, песня стала бы популярной. Но это неважно. Всё равно, Кишинев был, есть и будет городом-садом!

Начало начал

Мои родители создали семью в Тирасполе в 1936 году. Я появился на свет там же 15 июля 1939 года. Мама, Фаня Самойловна Колкер, после детдома окончила ремесленное училище, а потом – Харьковский институт торговли и стала экономистом. Людей с высшим образованием было в то время немного. Ее взяли на работу в Молдавпотребсоюз экономистом.

Отец, Григорий Давидович Колкер, почти всю жизнь работал художником-оформителем. Он был страстным фотографом, начал снимать еще до войны фотоаппаратом «Фотокорр» на треножнике и со стеклянными пластинками. Потом покупал все более современные аппараты. Он фотографировал всю округу, особенно детей, и раздавал снимки бесплатно. Когда я перешел в десятый класс, он подарил мне фотоаппарат «Зоркий», и я продолжил его традицию.

В 1940 году родители (и я с ними) переселились в Кишинев, который стал столицей Молдавии.

В первые дни войны отец был призван на фронт, а наша семья эвакуировалась в Сталинградскую область, и затем в Узбекистан, город Карши. После Сталинградской битвы отец был комиссован по состоянию здоровья и присоединился к нам. О трудностях тогдашнего быта вспоминать не хочется.

Молдавпотребсоюз был переведен из эвакуации в город Сороки, где правительство и учреждения республиканского значения ждали освобождения Кишинева. Маму вызвали в Сороки правительственной телеграммой. В сентябре мама вызвала нас.

Возвращение в послевоенный Кишинев

Мы ехали около месяца, в основном на открытых платформах товарных поездов. Последнюю часть пути – уже в пассажирском поезде. Бывало, что на станции раздавалась сирена воздушной тревоги. Поезд срывался со станции в поле. Вдали слышались взрывы бомб. У нас был толстый атлас СССР малого формата. Я открывал его и показывал: вот наш город Кишинев, куда мы едем. Там ждет меня мама.

Когда мы приехали на вокзал, был поздний вечер. Темно. Единственное освещение – яркие звезды. Отец нанял «такси» – повозку с извозчиком, чтобы поехать на улицу Болгарская № 25, где родители до войны снимали комнату. Дома по дороге от вокзала в верхнюю часть города были совершенно разрушены. Отец несколько раз говорил: «Я ничего не узнаю». В верхней части города разрушений было мало. Приехали. Стучим в дверь. Мама испуганно: «Кто там?» Я крикнул: «Мама! Это я!» Радости не было конца. Я получил угощение, какого никогда не видел: несколько конфеток! В эту ночь я спал на настоящей кровати!

Дом родной

Вскоре мы получили квартиру по соседству – на улице Щусева № 23 (тогда номер был 25), угол Болгарской. Война продолжалась. На ночь завешивали окна наглухо, потому что время от времени гудела сирена тревоги, объявляя о налете вражеской авиации.

Отец и его младший брат Толя произвели ремонт квартиры и нанесли рисунки на стены с помощью трафаретов. Они были потомственными малярами и умели делать это хорошо.

Родители были большими любителями книг, особенно отец. Он покупал на толчке замечательные книги Куприна, Майн Рида, Шолом-Алейхема и других писателей, описания путешествий, альбомы художников и животных, подшивки знаменитого дореволюционного журнала «Нива» и дамского журнала «Пробуждение»… Были книги и на идише. Я научился читать к шести годам и буквально глотал книги, рассматривал картины знаменитых художников. Неважно было для меня, если книги печатались с ятями и ерами. В шесть лет мама записала меня в детскую библиотеку, и я ходил туда сам менять книги – черт-те куда как далеко: на улицу Ленина, угол Горького!

Как и у всех, на стене висела радиоточка. Отец купил на толчке трофейный радиоприемник «Телефункен» на больших батареях, позже – радиоприемник «Балтика». Слушали музыку, различные передачи, иногда западные «голоса». Когда «голоса» на русском языке стали глушить, я (уже повзрослевший) начал их слушать на украинском языке, который благодаря этому научился понимать довольно хорошо. Отец купил телевизор еще до начала вещания Молдавского телевидения в 1958 году.

Отец рисовал репродукции знаменитых картин и собственные (портреты, пейзажи), и они висели по всей квартире, а также в сарае, где он оборудовал и крошечную фотолабораторию, в которой мы печатали фотоснимки. Он дарил картины родственникам и друзьям. Когда мы уехали на Урал, он снял со стены замечательную небольшую картину с изображением нашего кишиневского дворика и подарил нам. Эта картина висела у нас в Уфе почти три десятка лет и висит сейчас в нашей квартире в Кливленде, Огайо, США – на другой стороне земного шара. Среди картин здесь и увеличенная цветная фотография моих родителей, которую я сделал в августе 1978 года. Они стоят на мостовой возле нашего дома, у пересечения улиц Щусева и Болгарской, а вдали виден центральный вход Республиканского стадиона.

Отец построил во дворе беседку, обил ее фанерными стенками и разрисовал их. Там можно было сидеть и читать и в жару, и в дождь. Он посадил во дворе несколько фруктовых деревьев и кустов, а также сирень. Когда мы жили на Урале, мама варила для нас варенье из своих слив. А осенью мы получали посылки с зимним сортом груш из нашего «садика».

Мама была страстным цветоводом. Она сажала ежегодно разные цветы в нашем огородике и ухаживала за ними. Цвели подсолнухи. А я поливал их вечерами из шланга. Когда мы вселились в кооперативную квартиру в Уфе, отец наломал сирени, нарвал тюльпанов во дворе, уложил их в плетеную корзину, нарисовал красивый натюрморт и подарил его нам на новоселье. Эта картина с кишиневскими цветами находится сейчас в доме нашей дочери в Кливленде.

Когда я повзрослел, повесил на стену большую карту мира и «путешествовал» с ее помощью по всем странам. Реальные зарубежные путешествия были тогда только в фантазиях. Кто мог себе представить, что они станут реальностью!

Знакомство с окрестностями

Почти на всех домах были надписи: «Проверено. Мин нет. Лейтенант (фамилия)». Потом дома белили, красили, и надписи исчезли. Но на соседнем двухэтажном доме из серого котельца по адресу улица Щусева № 27 надпись осталась. Несколько лет назад в Интернете кто-то упомянул эту надпись, высказав мнение, что ее сделали недавно в связи со съемкой кинофильма о войне. Я возразил: «Нет, нет! Эту надпись я видел еще в октябре 1944 года!»

Через дорогу – по улице Щусева № 21 – находился хлебный магазинчик. Хлебный – это громко сказано. Купить хлеб было большой проблемой. Во-первых, он продавался по карточкам. Во-вторых, были огромные очереди, которые надо было занимать с вечера. Я тоже стоял в очередях, даже когда был маленьким. А неурожай и голод 1946 года! Страшно вспомнить!

Наискосок, на углу Болгарской и Щусева, находилась знаменитая баня с мраморными скамейками и столами. Парикмахер дядя Ваня стриг мальчиков, оставляя им чубчик. А мужчины толпились в маленьком буфете, пили бочковое пиво по несколько больших кружек и обсуждали мировые проблемы.

На улице Щусева № 12 находился собственный дом и частная клиника знаменитого глазного доктора Литвака. Когда люди начали уезжать в Израиль, им приходилось преодолевать много трудностей. Поговаривали, что доктор Литвак уехал без проблем, уплатив куда следует немалую сумму.

За углом, на улице Болгарской № 21, между улицами Щусева и Пирогова, находилась Свято-Успенская церковь*. Оттуда слышался красивый колокольный звон. На большие праздники сюда приходило много людей. Церковь функционировала в 40–50-е годы. Потом ее закрыли, и там был книжный склад. Вновь открыли в конце 80-х годов. Фамилия священника была Балтага (имя и отчество не помню). Моя мама была хорошо знакома с попадьей. Я был с мамой несколько раз у них дома: домик слева за оградой. Очень интеллигентная и приятная семья! Сын и дочь были заметно старше меня. Учились в школе очень хорошо. В вуз не были приняты, т. к. являлись «детьми священнослужителя». Интересно было бы узнать о дальнейшей судьбе этих людей.

Помню лучшую мамину подругу Раису Соломоновну Куц. Они были знакомы еще по Тирасполю. Тетя Рая была не только красивой женщиной, но и одним из самых грамотных людей в Кишиневе: она работала машинисткой в горкоме партии. А мне было интересно беседовать с ее дочерьми Эллой и Олей, тем более что Элла Кузнецова училась на филологическом факультете, а потом работала редактором в книжном издательстве.

<…>Начало улицы Щусева упиралось в Сенную площадь, которая тянулась вдоль улицы Бендерской. Она называлась так, потому что на ней испокон веков продавали сено. Площадь была покрыта толстым слоем сена, которое там накапливалось десятки лет. В нем можно было найти, что угодно. Мы, мальчишки, любили там бегать и выковыривать всякие неожиданные предметы. В том числе немецкие патроны. В том числе неразорвавшиеся. А один мальчик погиб при взрыве. По инициативе Брежнева, тогдашнего Первого секретаря ЦК Компартии Молдавии, на территории этой площади был построен в 1951 году Республиканский стадион. Мой отец и его братья были заядлыми футбольными болельщиками. У них (а некоторое время и у меня) были абонементы на места как раз напротив правительственной трибуны. Брежнев не пропускал ни одного матча. Если он запаздывал, начало матча задерживалось. Фактически Брежнев вывел команду Буревестник из класса Б в класс А.

Еще несколько слов о Брежневе. По его же инициативе было построено и благоустроено прекрасное Комсомольское озеро и парк вокруг него. Весь город работал там на субботниках, в том числе мой отец. <…>

Брежнев любил возвращаться с работы пешком. Позади него, в нескольких шагах, вышагивал охранник. Брежнев жил в особняке на углу улиц Пирогова и 28 Июня. Снаружи охраны не было. Через щель сбоку от железных ворот можно было увидеть дворик, небольшой бассейн и охранника у входной двери. Однажды вечером я проходил мимо. У ворот остановилась машина. Из нее быстро вышли женщина и девушка. Ворота открылись, и они зашли во двор. Ворота сразу закрылись. В этот момент у меня, 12-летнего мальчишки, мелькнула мысль, что эти люди не так счастливы, как это кажется. Через много лет я проходил мимо этого дома. Там находилась детская поликлиника. Зашел посмотреть. Весьма скромное помещение. Не сравнить с хоромами «новых русских».

Когда Брежнев был генсеком, он любил приезжать в Кишинев. Как-то летом 1972 года я шел по центральной улице Ленина и вдруг заметил, что движение машин остановлено. Вскоре появляется кортеж. В открытой машине сидит Брежнев и приветственно машет рукой. И люди на тротуарах машут ему.

Жизнь налаживается

Мама продолжала работать экономистом в Молдавпотребсоюзе. Отец работал заведующим художественной мастерской, которая передвигалась с места на место, но больше всего находилась на улице Армянской. Я часто проводил там время, глядя на рисуемые вывески, рекламы, портреты, плакаты, панно.

В 1949 году в нашей семье случилось прибавление: родился мой брат Давид (Дима). У меня появились обязанности старшего брата.

Моя тетя Клара окончила Одесский фармацевтический институт (эвакуированный в Ташкент) и стала заведующей маленькой аптекой на Рышкановке, напротив будущего цирка. За аптекой находилась комната, в которой она жила. Я любил ходить к ней. Шёл пешком добрых три километра по Комсомольской, Теобашевской, через нижнюю часть города, по мостику через речку Бык, которую ласково называли Бычок. Рышкановка тогда была за городской чертой (сегодня это очень трудно себе представить). За мостиком стояли указатели – налево один колхоз, направо другой.

Когда мне было 11 лет, я подбил моего соседа и ровесника Вову Клименко на посещение всех улиц Кишинева в его тогдашних границах. Каждый день мы отправлялись делать открытия. Мы увидели весь Кишинев! В конце концов я составил алфавитный список всех улиц города. Эта общая тетрадь со списком где-то лежит в моем архиве. Я знал старые названия многих улиц. И опять Кишинев дал мне заряд на будущее. Мы жили потом в большом городе Уфе, который я тоже изучил досконально. Когда в наш НИИ приезжали иногородние или иностранные гости, директор института давал в мое распоряжение автомобиль, с тем чтобы я проводил для них экскурсии. В огромном американском городе Кливленде мы прожили шесть лет в самом центре, где я и работал. Освоил и этот город, его достопримечательности и историю, описал их в статье, опубликованной в книге, и провел много экскурсий по городу. Кстати, эта книга, литературный альманах «Луч», есть в Интернете.

В 1946 году я стал учиться в 32-й начальной школе на углу улиц Садовой и Бендерской, напротив будущего Воинского мемориала. Моим учителем по всем предметам был седовласый Владимир Моисеевич Розенфайн. Большинство учеников жили на Малой Малине – очень бедном и неблагополучном районе. Многие из них мало интересовались учебой. Как-то одна ученица пропустила день занятий. На вопрос учителя о причине она сказала, что мама постирала платье и ей не в чем было прийти в школу. Однажды Владимир Моисеевич рассказал нам библейскую легенду о Вавилонской башне, когда Бог наказал людей, создав многоязычие. Легенда глубоко запала мне в душу, тем более что на улицах Кишинева звучала речь на нескольких языках – русском, молдавском, еврейском (идише) и украинском. Однажды я с изумлением услышал, как на улице моя мама беседует с моим учителем Владимиром Моисеевичем на идише. Символично, что в 1992 году московское издательство «Прогресс» выпустило мою книгу «Путешествие в страну Эсперантиду. Повышенный курс эсперанто». На обложке книги художник изобразил Вавилонскую башню! Начальную школу я окончил на отлично. Получил не только похвальную грамоту, но и награду: толстую книгу «Избранное» Пушкина, юбилейное издание к 150-летию со дня рождения поэта, с подписью директора и учителя. Сразу взялся за чтение. «Евгений Онегин», «Дубровский»… Несколько не по возрасту. Но не привыкать!

Тучи сгущаются

Над страной сгустились тучи. Не обошли они стороной и Кишинев. 1949 год. Дело врачей. Космополиты. Мама, придя домой после работы, каждый раз шепотом сообщала отцу, что еще одного работника Молдавпотребсоюза «взяли» (т. е. арестовали).

Из воспоминаний журналистки газеты «Советская Молдавия» Капитолины Кожевниковой, опубликованных несколько лет назад: «Врачи-отравители, безродные космополиты – всё это мы пережили в городе, где евреем быть просто опасно… В газетных фельетонах запестрели еврейские фамилии… Вот выскакивает из редакции, будто черт из табакерки, пьянчужка Павел Аникин, маленький, высокомерный и злой». Кишиневцы должны знать своих антигероев. Один из них – Павел Аникин, который печатал в газете «Советская Молдавия» по заданиям ЦК Компартии Молдавии зубодробительные фельетоны, после которых людей увольняли с работы или арестовывали. Я видел его несколько раз, когда был старшеклассником. После его фельетона о республиканском аптекоуправлении моей тете Кларе посоветовали уехать. Она плакала, отправляясь в одиночку в неизвестность. Через шесть лет, когда Сталин умер и тучи рассеялись, она вернулась в Кишинев с мужем и трехлетней дочерью. Старые кишиневцы помнят фармацевта Клару Давидовну Колкер в аптеке по улице Ленина № 6, напротив Академии наук, всегда любезную и готовую помочь. Ничего удивительного, что, когда ворота открылись, эта семья уехала в США.

Дошла очередь и до мамы. Но не на ту напали! Она была борцом с несправедливостью и пошла в горком партии отстаивать свое рабочее место. Ей предложили несколько вакансий взамен. Она приняла одно, потом другое. Наконец, нашла себя в торгово-кулинарном училище, где много лет работала преподавателем товароведения продовольственных товаров, для чего ей пришлось освоить совершенно новую профессию. У нее было много учеников. Когда она шла по городу, они с ней всё время здоровались. Я разглядывал учебники товароведения с картинками продовольственных товаров, которые редко появлялись (или никогда не появлялись) в продаже. Особенно поразила картинка разруба мяса с названиями частей туши. Ну, в продаже были в лучшем случае кости с небольшим количеством мякоти.

Радугой радости школа украшена

В 1950-м году я поступил в 5-й класс знаменитой мужской школы № 3 на углу Садовой и Котовского. Нашим бессменным классным руководителем и учителем французского и молдавского языков был Макс Давидович Давидсон. Некоторое время он преподавал в старших классах и немецкий язык. А когда в параллельном классе отсутствовал по болезни учитель английского языка, он заменял и его. Давидсон жил некоторое время во Франции и, в отличие от большинства учителей того времени, действительно знал французский язык. Когда он был недоволен каким-то поступком ученика, он насмешливо спрашивал: «Может быть, ты хочешь, чтобы я дал тебе шляпу и тросточку?». Когда мы начали учебу в 8-м классе, он стал обращаться к нам на «вы» и однажды сказал: «Мальчики! Вы уже большие. Вам надо научиться танцевать вальс». И дал нам пару уроков вальса. Мы очень любили нашего Макса Давидовича.

Обязательно надо упомянуть хотя бы нескольких высококлассных учителей нашей школы: Разумная Александра Абрамовна, Синявская Анна Константиновна, Щукин Иван Афанасьевич, Кушнир Израиль Львович, Ветер Василий Карпович, Овчинникова Татьяна Васильевна, Новицкая Галина Ефимовна, Схисова Мария Иосифовна, Блехарис Евгения Акимовна. А какие ученики! В нашем выпуске 1956 года, состоявшем из двух классов, было полтора десятка медалистов! И не меньшее количество в будущем стали докторами и кандидатами наук. Во вторую категорию я попал. А в первую нет – сам виноват! Перечитывая сочинение, написанное на выпускном экзамене, я решил вычеркнуть два абзаца и сделал это так, как привык делать в редакции с машинописными рукописями: ненужное зачеркнул в форме прямоугольника с внутренним крестом. Увы! За неаккуратное оформление я получил четверку и на медаль не был выдвинут! И этот пустяк стал одним из поворотных моментов моей жизни.

Прежде чем перечислить хотя бы нескольких выдающихся учеников, хочу отметить, что летом 1954 года отменили раздельное обучение мальчиков и девочек и в нашу школу пришло много девочек из соседних школ. Итак, небольшой список: Алик Горенштейн, Иосиф Красс, Абраша Клейман, Юра Ененко, Лариса Некрасова, Вера Петровская, Эдик Рубинский, Нонна Бродская, Рудик Мамрыкин, Ася Оганян, Майя Мочалова, Вова Злобинский, Вова Путря, Витя Филатов, Элик Синявский, Феликс Фельдман, Лида Хлопенкова, Юра Перлин, Юра Горняк, Шура Крачун, Феликс Шамис, Боря Сергеев. Однако список получился немаленьким!

И отдельно еще об одном выдающемся ученике. В 1953 году в 8-й класс нашей школы пришел Валерий Гажиу (Гажа). Смуглый и кудрявый, как Пушкин. Мы сразу подружились. Узнав, что мы оба пишем стихи, завуч и наш учитель истории Иван Афанасьевич Щукин (по прозвищу Манюня) стал приглашать нас в свой кабинет после уроков. Он запирал дверь на ключ, просил нас читать свои стихи, комментировал их. Иногда читал нам свои стихи – серьезные, на исторические темы. Но о Валерии я расскажу дальше.

А пока три маленьких эпизода. Наша школа находилась рядом с огромным старым Армянским кладбищем. Армянское – потому что в его центральный вход упиралась улица Армянская. Мы любили бродить после уроков (а иногда и во время нелюбимых уроков) по кладбищу, рассматривая величественные склепы и надгробные плиты, читая надписи на румынском языке.

Когда я учился в 5-м классе, в нашей школе был организован хор. Я прошел отбор и был зачислен. Это был необыкновенный хор – на восемь мужских голосов! Мы выступали по городу. Наш хормейстер требовал, чтобы ведущий объявлял громко следующим образом: «Руководитель хора … (пауза) Менделеев! (пауза) Игорь Иванович!» Аплодисменты.

Моя первая публикация появилась 1 сентября 1954 года в газете «Молодежь Молдавии» и была посвящена началу нового учебного года. Я вышел из дому рано, купил несколько экземпляров газеты и пошел учиться в 9-й класс.

Школа

Лето промчалось походами дальними,

Играми в мяч и купаньем в реке.

Будем мы помнить лесные прогалины,

Книги, занятия на турнике.

Радугой радости школа украшена.

Школьников к ней устремился поток.

И молодые советские граждане

С шумом веселым пошли на урок.

Слышен звонок. Воцарилось молчание.

Карты висят вдоль широкой стены.

В школе получим мы новые знания,

Чтобы работать на благо страны.

Я стоял на солнышке у невысокого школьного забора, перечитывал свое первое опубликованное стихотворение и думал о том, кем я стану. Я был уверен, что моя профессия будет связана со словом. Журналистом? Редактором? Преподавателем литературы? Не приходило мне тогда в голову, что я стану переводчиком с нескольких языков в области науки и техники.

Валерий Гажиу

Валерий Гажиу – человек известный, кинорежиссер и драматург. Он получил много наград и званий. Можно прочитать о нём, например, статью в русской Википедии, первый вариант которой написал я. Поэтому  расскажу только немного о том, что связывает меня с Валерием.

Мы жили в двух кварталах друг от друга и часто встречались то у меня, то у него дома. Его отец умер (погиб?). Жили они очень бедно в маленькой квартирке. В школе мы были первыми читателями стихов друг друга. Вместе стали ходить по редакциям газет. В «Юном ленинце» нас консультировал Иван Склифос. В «Молодежи Молдавии» – Саша Рывкин. А потом там появился Кирилл Ковальджи! Но это отдельная история.

В другой раз Валерий предложил мне вместе «поработать». У его дальних родственников в Оргеевском районе была свадьба. Валерий играл там на скрипке (он учился несколько лет в музыкальной школе), а я фотографировал. Мы веселились со всеми, а потом ночевали на сеновале.

Мы ходили вместе в Республиканскую детскую библиотеку и читали там редкие книги. Сергей Есенин (как и многие другие хорошие поэты) был тогда (почти) под запретом. А в этой библиотеке сохранился его сборник 1946 года издания! В выборе чтива нам помогала библиотекарь Люба Верная, которая только что окончила Кишиневский университет.

В девятом классе я проштудировал книгу «Теория литературы», поэтому Валерий считал меня докой в этой области и консультировался со мной по этим вопросам. Как дальнее отражение этих занятий в Кишиневе через много лет я поместил главу о классификации рифм в моей книге об эсперантской культуре.

Валерий поступил на филфак Кишиневского пединститута, а через год получил направление на учебу во ВГИК, на сценарном факультете. Наши пути постепенно разошлись. Теперь мы виделись и переписывались редко.

И вот мы пришли на премьеру кинофильма «Человек идет за солнцем», созданного на киностудии «Молдова-фильм». Нас очаровали и фильм, и его главные создатели – режиссер и сценарист Михаил Калик, сценарист Валериу Гажиу (этот сценарий был его дипломной работой), оператор Вадим Дербенёв, композитор Микаэл Таривердиев, а также актеры. Триумф! Валерий пригласил меня прийти на следующий день на киностудию и познакомил с Каликом и Дербенёвым. А вскоре – разгромная статья в газете «Советская Молдавия». До сих пор не пойму, чем осталось так недовольно местное партийное начальство. А когда Миша Калик уехал в Израиль, название фильма было вычеркнуто отовсюду. Единственное место, где можно было его встретить, это упоминание в моем учебнике языка эсперанто, который печатался много лет во многих городах Союза. Так или иначе, прошло время. «Человек идет за солнцем» снова вышел на экран и получил широкое признание в стране и за рубежом. Потом последовало много других фильмов Валерия в качестве режиссера и сценариста. И вот в наш последний приезд в Кишинев в 1991 году по телевидению показали фестиваль кинофильмов Михаила Калика! Вначале выступил с рассказом сам Калик, приехавший для этого из Израиля. Потом показали его новый захватывающий автобиографический фильм «И возвращается ветер». А на другой день показали «Человек идет за солнцем»! Как это ни поразительно, через три десятка лет фильм сохранил свое очарование!

В 2007 году Валерий разыскал меня в Америке. Мы регулярно переписывались по электронной почте и разговаривали по скайпу и по телефону. Оказалось, что Валерий продолжал иногда писать стихи в стол (не публикуя). Он прочитал мне несколько. Какая жалость, что их у меня нет! К моему 70-летию Валерий прислал мне такое поздравление:

Поздравляя с днем рожденья,

Я тебе напомнить рад:

«Кишинев порой весенней

Мне напоминает сад.

Яблонь мирное цветенье»,

Ну, а дальше…

Ам уйтат…

И давай не будем строги,

Напевая их порой,

Потому что песни строки –

Нашей юности пароль.

Обнимаю, дорогой Борис.

Счастья тебе и твоей семье!

 Валериу Гажиу.

Здравствуй, трудовой Кишинев, и прощай!

В 1961 году Республиканская библиотека имени Крупской въехала в новое просторное здание на улице Киевской. Я стал завсегдатаем отдела литературы на иностранных языках. А через год приступил к работе в этом отделе в должности библиографа. Здесь находились и все книги на румынском языке, который тогда считался иностранным. Моя основная деятельность заключалась в описании и каталогизации книг на всех языках. А в дополнение приходилось понемногу заниматься всеми другими делами, включая выдачу книг. Было очень много интересных читателей. Из работников хочу особо отметить двоих. Директор Александр Савельевич Киртока был интеллигентнейшим человеком и прекрасным специалистом. Заведующей массовым отделом была Любовь Верная, красавица и мастер своего дела. Через несколько лет она выйдет замуж за поэта-диссидента Наума Коржавина. В 1973 году они уедут в США и поселятся в Бостоне. Я вел при библиотеке кружки эсперанто, создал международный клуб Mondo (на эсперанто «Мир»), который действовал много лет после нашего отъезда из Кишинева. Между делом я сдал кандидатские экзамены в Молдавской Академии наук. Хорошая работа, но без перспектив роста и с небольшой зарплатой.

Эсфири не удалось найти работу учителя математики или физики в школе Кишинева. Поэтому она трудилась на железобетонном заводе температурщицей, на насосном заводе распредмастером, во ВНИИНКе (Институте неразрушающего контроля) лаборантом. Здесь можно было расти, но не быстро.

Перспектив с жильем тоже не было. И мы решили искать в другом месте. В 1965 году в далекой Башкирии для нас нашлись и вузовская работа, и квартира. Мы прожили на морозном Урале 28 насыщенных лет. Стали высококвалифицированными специалистами. Делали несколько попыток вернуться в Кишинев или в Тирасполь, где могли бы принести немало пользы. Безуспешно. Всегда на пути вставали преграды…

А в 1993 году мы переселились в Кливленд, штат Огайо, США. Сюда же переехала с семьей из Москвы наша дочь Белла. Она получила в школе золотую медаль, окончила институт в Москве, вышла там замуж, родила сыновей Сашу и Женю. В Кливленде родились наша внучка Мишель и правнуки Адам и Мэт (Матвей). Но это другие истории.

Кишинев и Молдова в наших сердцах

Мы живем за тридевять земель, но Кишинев и Молдова остаются в наших сердцах. Это наши родные места. Мы помним о них всегда. У нас там есть друзья и знакомые, с которыми мы общаемся по телефону, по скайпу, по электронной почте. И здесь у нас есть друзья из Молдовы. Иногда мы поем молдавские песни, варим мамалыгу, пьём молдавское вино. У нас на полке стоят молдавские сувениры и деревянный бочонок для вина. Мы спонсировали одно из изданий Книги памяти воинов-евреев из Советской Молдавии, погибших на фронте во время Великой Отечественной войны. Среди погибших был отец Эсфири и двое его братьев. Эту книгу составил Михаил Майорович Беккер, участник войны, один из первых освободителей Кишинева. Мы на связи с ним, с редактором газеты «Панорама» Владимиром Тхориком, с редактором еврейского новостного портала Молдовы Dorledor.info Ильей Марьяшом, с работником Кишиневской еврейской библиотеки Анжелой Борщ, с одноклассниками, однокурсниками, соседями, эсперантистами.

В заключение шлём жителям Кишинева и Молдовы привет от нашей семьи и пожелание процветания.

Колкер, Борис. Кишинёв порой весеннею мне напоминает сад // Мой Кишинёв/ Сост. Н.Г.Катаева. – М.: Галерия, 2015. – С. 284 – 302.

 

Наум КОРЖАВИН

(наст. фам. — Мандель)

 род. 1925

Поэт, прозаик, переводчик и драматург.

 

В Кишинёве снег в апреле,

Неожиданный для всех…

Вы чего, Господь, хотели,

Насылая этот снег?

 

Он от Вас весь день слетает,

Сыплет с серых облаков,

Неприятно охлаждает

Тёплый город Кишинёв.

 

И пускай он тут же тает,

Он сгущает серость дня…

Чем, конечно, угнетает Всех на свете

и — меня.

 

Очень странно видеть это –

Снег без счастья, без игры, —

После солнца, после лета,

После света и жары.

 

Холодов терпеть не может

Этот город летних снов.

Как в ущелье, расположен

Он на склонах двух холмов.

 

А сегодня снег в ущелье

И туман на лицах всех…

Вы нам что сказать хотели,

Напуская этот снег?

 

Что пора забыть про ересь?

Вспомнить вновь, как Вы нужны

Всё смешалось. Давит серость,

Скука давит в дни весны.

 

Всё во мне с тем снегом спорит.

Скука? Серость? — Чепуха!

Я ведь помню — этот город –

Город светлого греха.

 

Здесь — два месяца уж будет –

Без венца (о чем скорблю)

Я живу — простите, люди, —

С той, которую люблю.

 

С той веселой и капризной,

Смех вносящей на порог,

Без которой счастья в жизни

Я не знал и знать не мог.

 

С той, что может быть серьёзной,

Но не прочь и чушь молоть.

С той, к кому Вы сами поздно

Привели меня, Господь.

 

В Кишинёве снег в апреле

Сыплет мрачно, давит всех.

Что напомнить Вы хотели,

Напуская этот снег?

 

Возбуждая эти мысли?

Что у страсти дух в плену?

Что права я все превысил?

Лямку честно не тяну?

 

Зря. И так ознобом бродит

Это всё в крови моей,

От себя меня уводит

И от Вас, и от людей…

 

От всего, чем жил сурово,

Что вдруг стало ни к чему.

И от слова. Даже слову

Я не верю своему…

 

В Кишинёве снег в апреле

Ни за что терзает всех.

Ах, зачем Вам в самом деле

Нынче нужен этот снег?

Разве честно мстить за страсти?

Не от Вас ли Дух и Плоть?

Не от Вас ли это счастье,

Что открылось мне, Господь?

 

Так за что вконец измучен

Я лишением души?

Что Вам — вправду было б лучше,

Чтоб и впредь я жил во лжи?

 

Иль случайный приступ злости –

Снег, что с неба к нам слетел?..

Часто кажется, что просто

Удалились Вы от дел,

 

И внезапной власти рады,

С упоением ребят

Небо Ваши бюрократы –

Ваши ангелы — мутят.

Коржавин, Наум. В Кишинёве снег в апреле // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 69 – 71.

 

ЖАН КРИВОЙ

Писатель

ВОЗЬМУ С СОБОЙ ПАМЯТЬ

В конце пятидесятых – начале шестидесятых годов в Кишинёве, на месте старого еврейского кладбища возник парк культуры и отдыха. Парк назвали именим одного из вождей советской власти – Валериана Куйбышева. На могилах доктора Ривилиса иего жены Малки появилась «надстройка» – кафе «Дубравка». В начале девяногстых годов в центре парка был установлен памятник жертвам еврейского погрома 1903 года…

… Весенний воскресный день. В парке – гулянье. Слышна музыка. Дети пытаются запустить воздушного змея. Среди гуляющих – Рохэлэ Ривлис. Она бродит по парку и натыкается на камень. На нём русскими буквами выведено: «Здесь покоится Шмуль Маляр». Шмуль Маляр был её мужем. Она вышла замуж за него в семнадцать лет. Он был высокий, статный человек, все уважали его. Шмулик работал механиком на хлебозаводе…

… Рохэлэ подняла голову и посмотрела на небо сквозь кроны деревьев. Эти деревья, выросшие из могил, напомнили ей людей, которые жили  когда-то в этих местах…

Кривой, Жан. Возьму с собой память // Ветка Иерусалима. Альманах писателей-евреев Молдовы. – Вып. 3. – К.: Ruxanda, 2003. – с. 140 – 141.

 

К Р Ю Ч К О В А 

Светлана Николаевна 

р. 1950

Актриса театра и кино.  

 

ПОКЛОН МАЛОЙ РОДИНЕ

22 июня этого года [2015] на родной сцене Санкт-Петербургского Большого драматического театра им. Г. А. Товстоногова, в котором служу 40 лет, я отмечала вместе со зрителями свою юбилейную дату. Сценарий вечера, как обычно, написала сама. Как только свет в зале погас, я запела молдавскую песню «Фоайе верде сэлчиуарэ… Мамэ, мамэ… дор де мамэ…». Это был низкий поклон моей малой родине. Я родилась на юге, в городе Кишиневе,  и когда думаю о нем, в голове у меня звучит музыка моего детства и моей юности. У нас, как и у многих тогда, всегда была включена радиоточка, и просыпалась я под звуки молдавской музыки и молдавской речи. «Аич Кишинэу. Есте ора шапте». Улицы южного города, где росли акация и шелковица… Запах акации стоял над городом, а созревшая шелковица (черная, розовая и белая) падала на асфальт прямо под ноги прохожим. Мы жили в маленьком закрытом дворике в одноэтажных домах, где в маленькой кухне стояла большая плита с чугунными снимающимися кругами, которую надо было топить дровами. На ней готовили еду. Горячей воды не было. Туалета дома тоже не было — он был во дворе. Там же стояли сараи с дровами и углем… Бабушка Клавдия Михайловна ходила в меховой безрукавке, которую все называли «кацавейкой», и таскала дрова и уголь для наших печек. Квартира состояла из трех комнат анфиладой. Одна изразцовая печка топилась на две комнаты. И вторая, такая же печка — у мамы с папой в спальне…

Я хорошо помню этот запах, кочергу, которая стояла у печки, помню металлический лист, защищавший от искр, совочек, который всегда лежал возле угля или дров… Помню топчан, на котором спала бабушка в проходной комнате, большой круглый стол, оранжевый абажур. Все – абсолютно по схеме тех лет! Во дворе росло большое абрикосовое дерево, и мы подбирали падающие от спелости абрикосы и ели. Все наше детство проходило во дворе: увлечения наши менялись, но все, что мы делали, всегда делали вместе и дружно. Мы играли в «казаки-разбойники» и лазали по крышам, играли в футбол — 3 мальчика против 10 девочек, выпускали стенгазету и даже организовали театр. Свои спектакли мы показывали ребятам из соседних дворов. Помню, как к нам во двор приезжал старьевщик, кричавший: «Банки, склянки, бутылки, старье берем!» И мы, выпросив у родителей все, что было не жалко, тащили это старьевщику, а он в обмен давал нам глиняные свистульки, и несколько дней после этого двор наполнялся разноголосыми трелями. Наш двор был очень дружный и интернациональный: одна украинская семья, 4 русских, остальные — еврейские. Помню, как дядя Бука Вертгейм купил большой стол для настольного тенниса, и сутки напролет, пока был виден белый шарик, мы играли в теннис на победителя: кто проиграл — вылетает. И первый телевизор КВН с линзой, который тот же дядя Бука, купив, поставил на подоконник экраном во двор, помню; и весь двор, притащив из дома стулья, усаживался во дворе перед экраном. А одинокая тетя Поля Бликштейн, которую за худобу мы прозвали «селедкой», выносила из своей маленькой, всегда вкусно пахнущей квартирки какое-то необыкновенное печенье, которое пекла специально для нас (своих детей у нее не было). Дни рождения праздновались всем двором, очень часто гости собирались у нас за большим столом, мама брала гитару и пела. Это в память о маме я научилась играть на семиструнной гитаре. Мама прекрасно танцевала, была веселая, заводная. Когдато ее приглашали петь в хор Пятницкого, но папа не отпустил. У нас в доме были радиола «Урал» и, конечно, пластинки, которые я слушала бесконечное количество раз. «Да, Мари всегда мила, всех она с ума свела…», «Сиреневый туман». Мама играла на гитаре и пела. Она пела песни из репертуара Гелены Великановой: «Поезда, поезда. <…> И куда вы все торопитесь, куда?..», «Ландыши».. . Мы слушали и смотрели по телевизору Татьяну Шмыгу, Майю Кристалинскую, Эдиту Пьеху. Я покупала пластинки с иностранными песнями и, не понимая ни слова, заучивала все песни наизусть.      Я пела песню Лили Ивановой: «Море, море на младостта вземи горе шти теми длани и възвърни ми любовта и песента, и песента ми…» И когда я оставалась дома одна, я занималась только этим.

Я не делала уроки — я пела под пластинки! А вечерами, если папы не было дома, могла слушать передачу «Театр у микрофона». Два спектакля особенно помню — «Деревья умирают стоя» и «Корневильские колокола». Бабушка Лильки Можаевой говорила на украинском языке, тетя Нина, тетя Поля и тетя Сарочка говорили между собой на молдавском и на идише, и я с детства пела песни на всех звучавших во дворе языках. В 1967 году на вступительных экзаменах в театральный институт я пела «Нiчь яка мicячна зоряна ясная…» и танцевала под свое «ля-ля-ля» «Молдовеняску». А когда через много-много лет в фильме «Старые клячи» мне пришлось петь знакомую с детства песню на идише, как щемило и болело мое сердце!.. В молдавском языке есть слово «дор». Его невозможно перевести на русский. Оно означает и любовь, и нежность, и какую-то тягучую, и в то же время — светлую тоску. Это — когда ноет душа. Именно это чувство я испытываю, когда звучит известная всем «Тумбалалайка». Мы жили на улице Щусева, между Котовской и Армянской, мимо нас шла дорога на новый стадион и на кладбище. И нам, детям, было все интересно. Заслышав звуки похоронного марша, мы выскакивали на улицу, забирались на какое-нибудь высокое крыльцо и оттуда смотрели, кого везут в грузовике в открытом гробу. За грузовиком всегда шел оркестр, а за оркестром пристраивались мы и провожали все шествие до самого конца. Кладбище было полно сирени, и до сих пор для меня запах сирени ассоциируется только с одним. Я не люблю сирень.

А по дороге на стадион мимо нашего дома шли нарядные толпы людей. Однажды толпа шла на встречу с известными киноартистами, среди которых были Вячеслав Тихонов и Нонна Мордюкова. Мы не попали тогда на стадион, но на следующий день кто-то из соседских ребят, запыхавшись, прибежал сообщить, что Мордюкова и Тихонов — в центральном универмаге. Сломя голову мы помчались туда и, сгрудившись и не решаясь подойти, с благоговением наблюдали за своими кумирами. Тогда я даже представить не могла, что через много лет сыграю дочку Ноны Викторовны в фильме Никиты Михалкова «Родня». И с Вячеславом Тихоновым мы тоже встретимся на съемочной площадке у Михалкова — в «Утомленных солнцем».

Я помню, как в 1963 году по этой же дороге со стадиона в открытой машине очень близко от нас проезжал Никита Сергеевич Хрущев.

Незабываемая дорога от дома в школу — особенно осенью — вся усеянная желтыми кленовыми листьями. Шуршание и запах опавших кленовых листьев остались в моей памяти навсегда. Моя любимая школа №15 — на ул. Комсомольской, сбоку от оперного театра, где блистала в те годы непревзойденная Мария Биешу! Красивое, уютное старое здание с роскошной парадной лестницей, на площадке которой стоял бюст Ленина, а по двум сторонам от него, в пионерских галстуках и праздничной форме, торжественно дежурили мы.

Наш замечательный (как я теперь понимаю) директор — Юрий Дмитриевич. Никак не могу вспомнить фамилию, потому что мы, маленькие и глупые, за глаза называли его «Шнобель» — за его большой нос. Так он и остался в  памяти как Юрий Дмитриевич Шнобель. Пусть простит он своих неразумных учеников! У нас был чудесный учитель пения — Ефим Петрович. Мы ходили к нему после уроков и пели песни на разные голоса. В старших классах я выступала в школьном ансамбле. И в хор ходила. Пела и молдавские и русские песни. И сольно пела: «Стоят девчонки, стоят в сторонке, платочки в руках теребят. ..» А в хоре всегда пела вторым или третьим голосом (это, кстати, очень хорошо развивает слух): «…ын межлокул сатулуй скрипка лэутарулуй…» — почему-то запомнились эти слова. В нашей школьной программе был молдавский язык, мы учили его и вполне были способны объясняться на нем. Но не только бескорыстная любовь к пению и стихам вовлекла меня в школьную самодеятельность. Я искала любую возможность избежать уроков, на которых преподавали точные дисциплины — геометрию, алгебру, физику и химию. Тех, кто участвовал в самодеятельности, освобождали от уроков.

С тыльной стороны нашей школы во времена хрущевской оттепели открылся новый театр «Лучафэрул», коллектив которого был сформирован из выпускников московского Театрального училища им. Б.В. Щукина. «Лучафэрул» называли молдавским «Современником». Главный режиссер театра — Ион Унгуряну ставил незабываемые спектакли. Ведущие артисты – Мирча Соцки-Войническу, Григорий Григориу, Сандри-Ион Шкуря… Мы бегали смотреть их спектакли на молдавском языке. С театром сотрудничали драматург Аурелиу Бусуйок, композитор Евгений Дога, поэт Эмиль Лотяну.

Когда мы получили новую квартиру, с удобствами, и переехали из центра на Рышкановку, оказалось, что через дом от нас, на одной площадке с моей одноклассницей Галей Демидюк, на 4-м этаже нового дома живет Эмиль Лотяну. Режиссер, к тому времени снявший «Красные поляны» со Светланой Томой в главной роли. Мы смотрели этот фильм несколько раз в кинотеатре «Патрия», иногда даже сбегая с уроков. А порой бегали прямо из школы через дорогу (через улицу Ленина) в кинотеатр «Бируинца». В мои школьные годы в Кишиневе начали появляться новые районы – Ботаника, Рышкановка и т. д. А в районе Старой почты и Скулянки жили наши друзья. Не знаю теперь, какими они стали. После переезда на Рышкановку меня сразу же перевели в новую 33-ю школу, а на следующий год — в 53-ю, только что построенную совсем рядом с нашей квартирой на ул. Димо, 17. Но, чуть повзрослев, в 8-м классе, я решила вернуться в свою любимую школу № 15, несмотря на то что надо было вставать на полтора часа раньше обычного и ездить туда на автобусе. Я осталась верна своей школе. Теперь уж, наверное, неактуально, но у нас была «Книга почета», куда золотыми буквами вписывали фамилии выпускников, которыми школа могла гордиться. В этой книге (если она сохранилась) есть и моя фамилия, хотя у меня в аттестате были тройки по точным дисциплинам. Меня отстояли мои одноклассницы Оля Бабилунга и Таня Щербинина — отличницы. Рядом с моей фамилией — формулировка: «За большую общественную работу». Я была одно время еще и капитаном школьной команды КВН. Совсем рядом с нашей школой была кишиневская филармония, где я неоднократно слушала выступления Якова Смоленского, Вячеслава Сомова, Дмитрия Николаевича Журавлева – выдающихся мастеров художественного слова середины XX века, приобщавших нас к сокровищам мировой литературы. Ну и, конечно, мы ходили на все спектакли Русского драматического театра, располагавшегося неподалеку от филармонии. Долгое время главным режиссером театра был Евгений Владимирович Венгре — отец мужа моей родной сестры Майи.

С огромной благодарностью вспоминаю нашего классного руководителя (с 5-го по 10-й), учительницу литературы Майю Филипповну Ионко. Часто думаю: выступала бы я сейчас с большими поэтическими программами и получила бы государственную награду «Медаль им. А.С. Пушкина» с формулировкой «За большой вклад в развитие и сохранение русской словесности», если бы не она? Общение с такой замечательной личностью как Майя Филипповна окончательно сформировало во мне сильную и глубокую любовь к русской литературе.

…На Рышкановке, на кладбище «Дойна», лежат — моя мама Людмила Александровна Крючкова, родной брат Володя Крючков и бабушка Клавдия Михайловна Некрасова, воспитавшая нас троих. Теперь я совсем редко приезжаю на свою малую родину. Но когда я выхожу из самолета, меня окутывает до боли знакомый теплый воздух, пробуждающий в моей душе лучшие воспоминания детства и юности, которые живут в душе каждого человека до самой его смерти.

Мулцумеск фоарте бине!

Крючкова, Светлана. Поклон «малой родине» // Мой Кишинёв / сост. Н.Катаева. – Москва: Галерия; [Кишинэу]: Б.и., 2015. – С. 155 – 160.

Е Л Е Н А  К У Ш Н И Р

р.1963

 Поэтесса, прозаик, драматург.

 

ГИТА ГОВИНДА (ПЕСНЬ О ПАСТУХЕ)

… Город Кишинёв, что бы вы сейчас о нём ни думали, к 39-му году достиг тихого и полного цветения как архитектурное, да что уж там – художественное целое. Вполне возможно, что этот момент совершенства остался незамеченным. Совершенство – прекрасная штука, но не совсем понятно , что с ним, собственно, делать.

В прошлом конце века так называемая эклектика, которой пророс Кишинёв, свободная, простая, гармоничная, имеющая все признаки архитектурного языка, воспринималась как ожившая, косная форма в связи с родовыми схватками модерна… Эклектика – всё ещё ругательство и, подозреваю, будет таковым, пока не отпоют ласточки последний кишинёвский особняк. Но вряд ли исчезнет вместе с ним угроза совершенства.

Кишинёв стал городом в ХХ веке – не такой уж частный случай.Он медленно рос. Он поздний. В нём собраны лучи эпохи, которая знает о человеке не только всё, но главное.

И не случайно город раскрылся в то время, которое на скорую руку, спеша, делали смутным и тяжким, которое могло быть другим. Другим был он, город. Он и сейчас другой, и этого ему никогда не прощают.. Но он всё ещё здесь.

Эти дома – мои воспитатели. Они научили меня не только благородному языку архитектурного знака, формы, которая превращается в речь, стоит только прислушаться. Они, едва проступая из невидимости, будучи в ней на большую свою половину, учат ощущать невидимое, которое во многом сродни архитектуре, как единственный настоящий дом. Проходя мимо руин или мест, с которых когда — то  эти дома меня приветствовали, я по – прежнему чувствую на себе их глубокий взгляд и послушно повторяю их урок – на ходу, как тридцать лет назад. Думаю, именно у них я переняла неколько вольную шутку, от которой очень трудно удержаться. Когда – примерно раз в месяц – кто-нибудь говорит мне, что не может себе представить бесконечность, я – таки спрашиваю: «А конец ты можешь себе представить?»

Итак, Кишинёв расцвёл в конце  30-х, а в 41-м году его начали сравнивать с землёй. Начали немцы, потом это важное занятие передавалось по наследству каждой очередной здешней власти…

Кушнир, Елена. Гита Говинда (Песнь о пастухе)// Невидимое море : Сб. рассказов/ Сост. Олег Краснов. — Ch.: Metrompas, 2011. – С. 187 – 188.

 

 

 АНАТОЛИЙ ЛАБУНСКИЙ

Род. в 1947 г.

Писатель, мастер прикладного искусства

 

«О чём ты думаешь, поэт,

Когда рассвет плывёт над Кишинёвом,

Когда зари рождающийся свет

Над краем, что тобою был воспет,

Тревожит небосвод лучом багровым?

Быть может, ты в полночный час,

Когда фонтан сияет лунной фреской,

Чтоб отдохнуть от восторженных глаз,

Идёшь в аллею парка и о нас

Беседуешь под липой с Эминеску?»

 

Лабунский, Анатолий. «О чём ты думаешь, поэт…» // Лабунский, А. Стихи. Ироническая поэзия. Сказки. К., 2009. – с. 11.

 

КРЕМЛЁВСКАЯ СТЕНА

Скверик перед гостиницей «Молдова» некогда  был тихим и уютным.

Здесь стояла скромная колонна, увенчанная бронзовым бюстом буревестника пролетарской революции Максима Горького. На садовых скамейках рубились в шахматы пенсионеры, а отъезжающие в эмиграцию евреи спускали по дешевке  ловким скупщикам семейное золотишко.

Но ненавязчиво грянула  демократия, и всё переменилось.

Гостиницу «Молдова» проглотил банк.  Охраняемое львами здание органного зала, которое лет двадцать назад кишиневцы называли «Собором молдавской богодочери» (имея в виду дочь Ивана Ивановича Бодюла), не торопясь, стало превращаться в лавку антиквариата и почти забыло, как звучат органные трубы. В драмтеатре  М.Еминеску, как прыщ на заднице, выскочило, пардон, образовалось казино  «Imperial». В сквере все газоны вытоптали торговцы, увешав деревья и выложив скамьи, парапеты и бордюры работами мастеров прикладного искусства вперемешку с кичливыми образчиками  безвкусицы и халтуры.

Немногие кишиневцы заметили, что однажды утром Максима Горького на постаменте не оказалось. Может быть, ему не понравилось новое окружение, или он просто на кого-то обиделся, но он ушел. И, похоже, навсегда… Вместо него появилась  большая бронзовая, сплошь дырявая загогулина с человеческой головой, срочно покрывшаяся потеками яркой, светло-зеленой оксидной скверны. Большая скульптура Меркурия, венчающая портик над входом в органный зал, не смогла себя заставить привыкнуть к переменам и принципиально развалилась на части, оставив вместо себя несколько пышных букетов неведомого кустарника,  медленно разрушающего крышу.

Лабунский, Анатолий. Кремлёвская стена // Лабунский, А. Звездопад, или «А балерины тоже пукают?». — К., 2011. – с. 23 – 31.

УРБАНИСТИЧЕСКИЙ СИНДРОМ

Город был счастлив!

Самым значительным городским праздником была, конечно, «Золотая осень», проводимая вначале в ЦПКиО на Комсомольском озере. Однако власть предержащие редко туда добирались, поэтому его  перенесли в центр города, ближе к начальству.

В Пушкинском парке между административными районами города распределялись аллеи,  и в день проведения праздника, с  4.00 утра  начиналась подготовка. В парк завозились стенды, стеллажи, различного рода стойки и растяжки, раскладывались выставки продукции предприятий города, работы членов творческих союзов, изделия мастеров прикладного искусства и детского художественного творчества.

Фоном всему служили большие, красочные панно, составленные из овощей и фруктов. Ввиду того, что единого решения в оформлении стендов не было,  каждое предприятие  выдавало свой «шедевр». В результате на аллеях можно было увидеть несколько помидорно-баклажанных профилей Ленина, десяток молдавских брендов (аиста с виноградной гроздью) и уйму душераздирающих словосочетаний «Слава КПСС!», «Народ и партия едины!» и пр., пр., пр…

Страсть овощеводов к  партийным призывам была неслучайной. Ровно в 10.00 со стороны здания ЦК КП Молдавии  в парк входила группа  «партайгеноссе» —  партийных товарищей.

Группа была внушительной. Впереди развернутым строем, важно раскачиваясь из стороны в сторону, неторопливым, величественным шагом ступали шесть-семь партийно-государственных «шишек». Возглавлял этот «крестный ход»  кто-нибудь из так называемых «первых лиц» (как будто есть «пятое лицо» или «тринадцатое»). За ними, на протокольной дистанции, семенил ножками десяток секретарей райкомов и председателей райисполкомов, со спины вслушиваясь во все, что бубнило впереди.

Какими бы  овощами ни были написаны слова о том, что народ и партия едины,  группа партийных товарищей  своим внешним видом резко отличалась от того самого народа. Одеты они были по-советски стильно, дорого, но однообразно. Было видно, что одевались они в одном и том же спецмагазине, а страсть подражать высшему начальнику заставляла их покупать и шляпу, и ботинки, и галстук, как у него. Если присмотреться, то напоминали они группу петеушников, только в более дорогой униформе, да и рангом повыше.

Ко времени вхождения  в парк «группы товарищей» здесь уже вовсю  шел праздник.  Перебивая друг друга, играли десятки оркестров, на площадке у фонтана выступали детские коллективы, сотни горожан с детишками бродили по аллеям, разглядывая выставки и покупая для детей всякие вкусности.

Задача «партайгеноссе» заключалась в том, чтобы медленно обойти аллеи,  рассматривая и восторгаясь как бы в первый раз в жизни увиденными овощными портретами и лозунгами. Буквально через пять минут после их прохождения  овощные выставки начинали сворачиваться, а через час по парку уже двигались грузовики, собирая выставленную продукцию, стенды и прочее.

Словно старая лошадь, в любую пургу и метель безошибочно находящая дорогу к своему дому, партийные «товарищи», через полчаса после прогулки по парку, прекрасно зная, что по сметам праздников  банкеты не предусматриваются, безошибочно унюхав направление, в полном составе оказывались  за столом в нужном ресторане.

Лабунский, Анатолий. Урбанистический синдром // Лабунский, А. Звездопад, или «А балерины тоже пукают?». — К., 2011. – с.43 – 45.

«ТОЛЬКО ГРЯНУЛИ ГАРМОШКИ ЧТО ЕСТЬ МОЧИ»

В городе Кишиневе, например, биржа не один год подряд работала  буквально перед зданием городской прокуратуры.

Раз в неделю, по четвергам, на углу улиц Армянской и 25 октября (ныне Колумна) после двух часов дня появлялась толпа  народу.  Толпа, конечно же, не появлялась  вдруг. Нет. Она исподволь накапливалась, постепенно прирастала, стекалась по два-три человека, и часам к трем пополудни легковой транспорт уже с трудом преодолевал перекресток у прокуратуры.

Толпа, особенно в осенний период, достигала двухсот и более человек и состояла из представителей сильной половины человечества в возрасте от двадцати до сорока лет. Проявление женщины было исключительной редкостью, да и то оказаться здесь она могла лишь в качестве сопровождающей кого-либо из мужчин.

Пестрое сборище ничем себя активно не проявляло. Его участники стояли на тротуарах небольшими группками и спокойно о чем-то беседовали. Их состав  периодически менялся, люди постоянно двигались, переходя с одной стороны улицы на другую, от группы к группе, и это движение внешне напоминало бессмысленную суету потревоженного муравейника. Но так могло показаться только на первый взгляд. Понаблюдав за происходящим минут тридцать, можно было убедиться в том, что  перекресток жил  согласно неким правилам, известным каждому его участнику.

Это была биржа…

Лабунский, Анатолий. «Только грянули гармошки что есть мочи» // Лабунский, А. Звездопад, или «А балерины тоже пукают?». — К., 2011. – с.51 – 52.

ЭСТАФЕТА БЕЗ ФИНИША.

СЕМЕЙНЫЕ ХРОНИКИ

 

Исходная точка санного спуска находилась на самой вершине бачойской горы (сегодня ул. Гренобля). Если прикинуть расстояние отсюда до вокзала, то мы поймём, что огромные санки приходилось тащить в гору километров пять.

В то довоенное время на территории нынешней верхней Ботаники располагались виноградники техникума виноделия, которому сегодня (уже официально) более ста лет. Через эти поля наискосок проходила грунтовая дорога, по которой бачойские крестьяне на каруцах ездили по своим сельским нуждам в город.

Она-то, эта дорога и становилась в зимнее время трассой слалома-гиганта.

Добравшись до вершины и дав себе перевести дух, любуясь открывшейся чарующей панорамой Молдовы, от преддверья Вадул-луй Водэ, Тогатино, с одной стороны, до Яловенско-Бардаских холмов с другой, вся ватага размещалась на суперсанях. Размещалась – сильно сказано! Это была виноградная гроздь из ребячьих тел, смертной хваткой вцепившихся друг в друга.

Лабунский, Анатолий. Эстафета без финиша. Семейные хроники. — К.: Самсебяиздат, 2007. – с. 119 – 120.

 

МИРОСЛАВА МЕТЛЯЕВА

р. 1946г

Писатель, журналист, переводчик

ЗИМА В ГОРОДЕ

 

На стертый бархат стынущих стволов

и золота старинного листву,

свисающую с тонких плетей,

на старый город в замкнутом кругу

строений уходящего столетья

на крыльях первозданной тишины

слетает первый снег,

так чист и так прозрачно светел.

Но миг покоя взорван стаей птиц,

в испуге взмывшей вверх

от выстрела мотора.

Бумажный легкий пепел крыл

трепещет и кружит в падении нескором,

следов подпалины легли на тонкий снег,

сложившись в прихотливые узоры…

Забившись в выемки кирпичной кладки стен

и в стык бетонных плит жилых кварталов новых,

созвездья снега ждут прихода тишины,

и вечер быстрый слышит зов их.

Одев дома в густой ультрамарин,

он огоньком сверкнет под ночи кровом.

…А купол банка старого устал:

ему ли с буйством ночи совладать и

на горбу своих бессчетных лет небес

нести разверстых благодать?

…Меркурий с крыши медной рвется в ночь

бурлящий снежный ливень обуздать…

Метляева, Мирослава. Зима в городе// Метляева Мирослава. Игра в пазлы. К., 2010. – с. 44.

 

 

Рудольф ОЛЬШЕВСКИЙ

(наст. фам. Гольдфельд)

1938 —  2003

Поэт, прозаик, журналист, переводчик.

 

СЕРЕБРЯНОЕ СЛОВО

1

Осени серебряное слово,

Облака на небе прошуршат.

Кто услышит — будет околдован,

Замурован в теплый листопад.

Город наш. Он околдован тоже

Тихою осенней красотой.

Добрый вечер, человек прохожий,

Подожди, не торопись, постой!

Оглянись, прислушайся, ты слышишь

Голос долетел издалека:

Это листья шепчутся на крышах

Или это шепчутся века?

 

2

Пять веков. Пожары, грязь и голод,

Звон мечей, колоколов, оков –

Вот твое начало, старый город,

Разноречьем вечный Кишинёв.

Жался к переулку переулок,

Чтобы ближе быть, когда гроза –

Вдруг сверкнут косые сабли турок

Иль татар раскосые глаза.

Но вином ковши врагов не полнят

Мельники, крестьяне, рыбаки.

И твои холмы, наверно, помнят

Штефана отважные полки.

Не в хоромах барских сила крепла.

Бил врагов, любил вино, пахал,

Дважды поднимался ты из пепла –

Мельничными крыльями махал.

 

3

Прошлый век — каруцею

По улочкам мглистым.

Но пахнут революцией

Речи декабристов

Торговый, грязный, грешный

Город мукомольный.

В твоей ночи кромешной –

Речи крамольные.

Еще они запрятаны

За стенами домов.

Еще они с заплатами

Разноцветных снов.

Но зреют пожары рабочей магалы,

Крамолы в лавках старых –

Из-под полы.

И первым снегом колются

Речи декабристов.

На Пушкина косится

Приставленный пристав.

Пусть косится — подкосится,

Придет черед.

Двадцатый век попросится –

Всё перевернет.

 

4

Листьями, листьями

Месяцы кружат.

Выстрелы, выстрелы

Прямо в листопад.

Бендерская, Садовая –

Знамена вразлет,

Над избами бедными

Семнадцатый год

И окна с опаской Открываются в рассвет.

Стучит дверями красный

Солдатский комитет,

И в городской бессоннице

Звенит копытом гулко

Котовского конница

По тихим переулкам.

Натруженный, разбуженный

Звучаньем новых слов,

Возьмешься за оружие,

Подпольный Кишинёв.

 

5

Бродит осень по земному глобусу.

Звезд и листьев первое круженье.

На подножке желтого автобуса

В Кишинёв въезжает воскресенье.

Ходит этот день по главной улице.

Ходит на окраинах под кранами,

К солнцу поднимается и жмурится

Город серебристыми фонтанами.

Переполнен звуками и красками –

Ярких платьев и домов цветенья.

С астрами, с улыбками, с колясками

Город вышел встретить воскресенье.

Ольшвский Рудольф. Серебряное слово // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 139 – 141.

 

 

ВИКТОР ПАНЭ

Писатель

ЧТО ВДОХНОВЛЯЕТ

Отрывок из романа

Мы вышли из троллейбуса где-то на восьмой остановке, считая с конечной. Почти что в центре. И зашли на Ильинский базар. Евгений Васильевич, Сергей Константинович и я. Они решили меня по-дружески опекать. Ильинский базар возник при царизме, функционировал при румынах и пока сохранялся при нынешней власти как торговая точка. Торговали исключительно вином из бочек. Любой колхоз, село или деревня могли арендовать место и привозить свою винную продукцию бочками. Но не крепче восемнадцати градусов. Такой потолок. И продавать заинтересованным трудящимся за деньги. Закупались канистрами, бутылями, банками. Всё же дешевле, чем в магазине. Наливали и в стаканы. Стакан сухого — 17 копеек новыми. И редька с солью на закуску бесплатно. Согласно деревенскому гостеприимству. Обстановка самая простая, ничего лишнего, пьют, стоя возле емкостей. Не отходя от кассы. Закуска на прилавке, деньги на бочке. Можно ходить из лавки в лавку, пробуя разницу. Дегустация называется. Публика разношерстная, пьющая. Продавцы поголовно с красными носами, в фартуках. Поскрипывают краники, весело льётся струя. Пробуя, мы обошли несколько точек, пока не стали где-то на прикол. Зажглись фонари и лампочки, уже темнело рано, осень на дворе. Мы взяли резво темп, да и закуска явно не успевала за питьем… …Первый и последний раз посетил Ильинский рынок. Через неделю ворота закрыли, постройки снесли, согласно генеральному плану перестройки исторического центра. И чтоб пили меньше заодно…

Иерусалимский журнал. – 2001. — №9 

ТАЙНЫЙ РЫНОК В КИШИНЕВЕ:

Базар с огромным выбором вина на розлив, о котором вы даже не подозревали!

Сейчас на улице К. Тэнасе стоят различные финансовые учреждения — Министерство Финансов, Национальный Банк. И Экономическая Академия совсем рядом расположена, а ведь кишиневцы торговали там десятилетиями.

Улица К. Тэнасе (в недавнем прошлом — Космонавтов) — одно из тех мест Кишинёва, где ощущается связь времён. На этом месте раньше располагался Ильинский рынок. Кишинёв вообще был торговым городом, различных рынков (временных и постоянных) в нём обустраивалось много. Торговали на них самым разным — сельскохозяйственной продукцией, промышленными товарами и другим.

Что из себя представлял Ильинский рынок? Это была вытянутая площадь, которая практически полностью совпадает с нынешней улицей К. Тэнасе и продолжалась до пересечения нынешних улиц Антона Панна, Дончева и Ильинской (Сф. Илие). По краям площади располагались деревянные и каменный лавки-магазины. Некоторые лавки стояли и посередине площади.

Из отчёта городской управы за 1909-1912 гг:

«Ильинский базар производит очень неприглядное впечатление. Он расположен на длинной узкой площади вдоль Ильинской улицы и представляет жалкую картину полуразрушенных деревянных лавочек, существующих лишь по праву давности. Ветхость их достигла такой степени, что стены и потолки постоянно грозят падением и никакие частичные перестройки решительно ни к чему не могут привести».

Ильинский рынок был известен и тем, что на нём торговали разливным вином из бочек.

Из воспоминаний Виктора Панэ (относящихся к 1960-м гг):

«Ильинский базар возник при царизме, функционировал при румынах и пока сохранялся при нынешней власти как торговая точка. Торговали исключительно вином из бочек. Любой колхоз, село или деревня могли арендовать место и привозить свою винную продукцию бочками. Но не крепче восемнадцати градусов. Такой потолок. И продавать заинтересованным трудящимся за деньги. Закупались канистрами, бутылями, банками. Всё же дешевле, чем в магазине. Наливали и в стаканы. Стакан сухого — 17 копеек новыми. И редька с солью на закуску бесплатно. Согласно деревенскому гостеприимству. Обстановка самая простая, ничего лишнего, пьют, стоя возле емкостей. Не отходя от кассы. Закуска на прилавке, деньги на бочке. Можно ходить из лавки в лавку, пробуя разницу. Дегустация называется. Публика разношерстная, пьющая. Продавцы поголовно с красными носами, в фартуках. Поскрипывают краники, весело льётся струя».

Сейчас на улице К. Тэнасе стоят различные финансовые учреждения — Министерство Финансов, Национальный Банк. И Экономическая Академия совсем рядом расположена. И мне кажется, что вовсе не случайно появились эти объекты на месте, где раньше кишинёвцы покупали и продавали, заключали сделки, где вращались деньги.

Ильинский рынок просуществовал более 150 лет. Площадь его постепенно сокращалась в советский период.

Заметка из газеты «Вечерний Кишинев» от 2 октября 1974 года:

«Вместо рынка пока магазины

Территория Ильинского рынка решением горисполкома отведена для застройки других объектов. Выделение нового участка для рынка на близлежащей территории предусмотрено. Для более полного удовлетворения потребностей жителей этого района управлению торговли горисполкома предложено улучшить снабжение прилегающих магазинов сельхозпродуктами».

Ещё не так давно на окраине бывшего рынка на улице Кэприана стояли лотки и шла торговля. Последние лотки были демонтированы в 2009 году.

Почему рынок назывался Ильинским? Потому что был он расположен в непосредственной близости от Ильинской церкви, от которой пошло название улицы, на которой, в свою очередь, рынок и обустроили. Сама церковь была построена в 1806 году на месте более древней деревянной. Церковь была примечательна также тем, что в её дворе стояла каменная плита, воздвигнутая в 1781 году в память нескольких кишинёвцев, угнанных татарами в рабство в результате очередного набега. По сути эта плита-столб был, наверное, первым памятником в Кишинёве. И неплохо было бы вернуть его на место, если он каким-то чудом сохранился в каком-нибудь музейном запаснике. А если не сохранился, то его можно и восстановить, благо сохранились старые фотографии памятника.

Церковь снесли в начале 1960-х гг, когда нынешнюю улицу Бэнулеску-Бодони решили продлить (она заканчивалась раньше у нынешней улицы Александру чел Бун). Церкви в то время были очень неудобны для властей — они закрывались, перестраивались для новых целей и даже сносились. А тут для сноса подвернулся подходящий повод и благая цель — удобство кишинёвцев.

Сейчас единственным напоминанием о старой церкви и рынке служит небольшой отрезок старой Ильинской улицы, который сохранил своё первоначальное название. На одном из домов даже сохранилась советская табличка с названием «ул. Ильинская». Источник  

 

ОСИП РАБИНОВИЧ

1817 — 1869   

Прозаик, публицист, представитель русско-еврейской литературы,

редактор, общественный деятель.

ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК РЕБ ХАИМ-ШУЛИМ ФЕЙЗИС ПУТЕШЕСТВОВАЛ ИЗ КИШИНЁВА В ОДЕССУ, И ЧТО С НИМ СЛУЧИЛОСЬ

 

В то время в славном городе Кишинёве многие улицы ещё были так узки, что два человека, при встрече, должны были повернуться боком и втянуть в себя дыхание, чтоб свободно разойтись. Что же касается экипажей, то они и носа своего туда показывать не смели… На одной из таких улиц стоял дом, который был гораздо меньше дома Папудова. (одно из громаднейших зданий Одессы). Этот дом состоял всего-навсего из двух комнат с сенцами и имел очень дерзкую наружность, потому что покривившиеся бугорчатые стены и остроконечная камышовая крыша, из которой наподобие лап торчали балки, придавали ему вид буяна, готового вступить в драку с соседними домами. В этом доме жили счастливые супруги: реб Хаим – Шулим Фейгис и жена его Мени – Кройна, с их пузатыми и курчавыми ребятишками.

… То ли дело Кишинёв! Если не грязь по уши, то песок по колено, если не погребок, то лавочка, если не каруцы с угольем, то куча солёной тарани. А уж кучки людей, куда ни поворотишься. А тут всё одно: трава да трава. Тоска.

История о том, как реб Хаим-Шулим Фейзис путешествовал из Кишинёва в Одессу, и что с ним случилось // Рабинович, Осип. Любопытное: Повести, анекдоты. – Одесса.: Астропринт, 2000. – С.5 – 90. (Библиотечка «Мигдаль»).

ЯН РАЙБУРГ

р. 1952

Композитор, автор-исполнитель.

 

КИШИНЕВ — ЛЮБИМЫЙ ГОРОД МОЛОДОСТИ

Кишинев — самый близкий мне город в жизни. Я жил здесь с малого возраста. Этот город я когда-то покинул, а потом вернулся. Я знаю здесь все улицы, и неважно, изменены их названия или нет и каков город сегодня. Так будет говорить о родном городе каждый. В Кишиневе я живу и работаю. Он дал мне знания для жизни. Здесь жила вся моя семья. Здесь я определился с профессией. Это были 1970-е годы. В самом начале 1980-х годов я написал свою первую песню. И никогда не думал, что буду писать песни, тем более такие, которые будут передаваться из поколения в поколение. Этот город определил тот путь, по которому я иду по сегодняшний день. Раньше наш город был белым, и песня про «Белый город», написанная Евгением Догой, Кишиневу очень подходила. Она была написана в тот момент, когда город был цветущим. В парках не строились дома, и можно было гордиться тем, что ты живешь в Кишиневе. Я много путешествовал и многое видел. Когда был моложе и мы ездили на гастроли, я всегда сравнивал Кишинев с другими городами. И он оставался для меня самым лучшим. Сейчас это уже не так. Поменялись люди: многие уехали в разные концы света, а кто-то уже покинул этот мир. Пришло другое поколение. Многие поэты писали о Кишиневе. Писали 100 лет назад, пишут и сейчас. Также много песен писалось о Молдове, об этом цветущем крае. О Кишиневе я запомнил песню, которую исполняла известная в свое время исполнительница Рорика Рошка, там были слова: «Кишинев -любимый город, город молодости…». А певец Ефим Бэлцану пел Те salut Chisinau. Кишинев — красивый и уютный город. Если бы люди, живущие здесь, поддерживали в нем порядок, он всегда был бы компактным и приятным городом. Кишинев находится на 7 холмах. По-моему, в мире около 5 городов, расположенных на 7 холмах, самый ближний к нам — Яссы. Помню, когда я был молодым, говорили, что холмы Кишинева будут архитектурно украшены. Сегодня их вообще не видно. Сплошные дома кругом. Конечно, хотелось бы, чтобы город выглядел более цивилизованным и ухоженным. Для этого многое могут сделать люди, поработавшие за рубежом, если будут привозить оттуда лучшее, что отражено в законах и в культуре. Но я никогда не буду сравнивать свой город, например, с Таллинном или Мадридом — Кишинев хорош по-своему. А поражает меня безразличие людей, живущих в Кишиневе. Безразличие к состоянию нашего города, ко всему, что здесь происходит. Многие люди непременно хотят уехать, даже не знают куда — просто уехать. Очень многие — по различным программам — уезжают за границу сразу после университетов. Кто-то остается там, а жителей Кишинева становится все меньше. Чем может гордиться Кишинев? Самым большим кладбищем в Европе? Самой длинной улицей? Люди гордятся тем, что их дети уезжают учиться за границу. Молодежь — это будущее страны, что здесь останется без них? Не будет смены ушедшему поколению. Выступая в разных странах, я говорил с людьми, и они утверждали, что с удовольствием вернулись бы домой. Но в Кишиневе нет возможности работать и содержать свои семьи. Я много лет прожил за границей, но я — патриот своей страны. И всегда чувствовал, что здесь нужен больше, чем там. Кишиневская публика мне ближе, и моя музыка нужна здесь. В той, другой стране моя музыка не прижилась. Там совсем другие вкусы. А музыка — это моя жизнь, и я рад дарить людям свои песни.

***

Уезжая за границу, я думал, что уезжаю навсегда. Но что-то тянуло меня обратно. Я вернулся, и это что-то значит. Сейчас встречаю многих людей моего возраста, и мне приятно, что они хорошо отзываются о моих родителях. Это очень важно, когда о твоих родителях говорят с уважением. Мои родители были учителями, и я всегда ими гордился, а они — мной. Здесь я получил свои şapte ani de acasa. С детства меня научили хорошо относиться к людям, говоря, что в ответ получишь то же самое, что проявишь сам по отношению к людям. Родители научили меня любить Молдову — нашу родину, не очернять ее. Говорили, что все плохое надо забыть, а о хорошем помнить. Единственное, чего мне не хватает — это людей, которые жили здесь во времена моей молодости. Тех, с кем я работал, дружил. Почти никого не осталось, с кем мне было бы интересно общаться. К сожалению, в Кишинев приезжает много людей из разных мест, снимают квартиры и через несколько месяцев съезжают. То есть становятся твоими соседями на пару месяцев. Ты не успеваешь с ними познакомиться и уж тем более привыкнуть. Так что желаю Кишиневу процветания, стабильности. Чтобы люди, живущие здесь, чувствовали себя не гостями столицы, а хозяевами. Чтобы не были равнодушны к городу. Понятно, что все устали, но не стоит опускать руки. Желаю всем нам любить свой город и стараться делать его красивее. Давайте относиться к городу как к своему дому. И, даже уехав, никогда не очернять его, нельзя отказываться от своих истоков.

Райбург Ян. Кишинёв – любимый город молодости // Мой Кишинёв / сост. Н.Катаева. – Москва: Галерия; [Кишинэу]: Б.и., 2015. – С. 336 – 338.

 

 

Адела РОЗЕНШТРАХ

др. филологии

 

КИШИНЁВСКИЙ ВАЛЬС

 

По улице Кузнечной бродили мы с тобой,

А трели птиц беспечных – над нашей головой.

Как лето быстротечно: на радость детворы

На улице Кузнечной жгут из листвы костры…

Наверно, каждый встречный запомнил нас с тобой:

Маршрутом бесконечным мы шли к тебе домой.

На улице Кузнечной мы вновь с тобой вдвоем,

Зовет нас Светом Вечным давно снесенный Дом…

Мелькает… и струится, пылинками клубится,

Грустит, и веселится, и золотится свет.

Молдавская столица, которой равных нет!

Осень ранняя в Молдове, Осень ранняя в Молдове,

Будто дойна, как легенда, словно дар в судьбе –

Этот Вальс о Кишиневе я дарю тебе!

 

 

ВНУЧКА ДОКТОРА ФРАДИСА

«МЕМУАРЫ»

Фрагмент

 

Внучкой доктора Фрадиса — прежде всего — а потом уже дочкой своих родителей я привыкла считать себя с раннего детства. Этот статус не просто устраивал меня, но, признаюсь честно, вселял в сердце веселье и гордость. Знакомясь с кем-то из взрослых, я, называя свое имя и фамилию, неизменно добавляла — «внучка доктора Фрадиса».

Это был вроде титула: «княжна Тараканова» или «принцесса Клевская». Кроме того, такое самоощущение помогало мне правдиво отвечать на совершенно идиотский, но чрезвычайно любимый многими дядями и тетями вопрос: «А кого ты больше любишь, девочка, маму или папу?»

«Дедушку!»- отвечала я без малейшего сомнения, слегка ошарашивая неожиданным ответом чрезмерно любознательных представителей старшего поколения. Греться в лучах дедушкиной славы было легко и приятно. Лишь одно упоминание о докторе Фрадисе рождало на лицах незнакомых людей улыбку, вызывало у них радостное волнение и пламенное желание рассказать о нем его внучке, а порой помогало выходить с достоинством из щекотливых ситуаций.

Подтверждением могут служить некоторые эпизоды моего светлого отрочества и ранней юности. Один из них связан с посещением синагоги.

В Кишиневе до войны было множество синагог: помимо главной, сгоревшей из-за большого пожара, существовали и цеховые синагоги ремесленников: кожевников, виноторговцев, скотопромышленников. Одной из самых красивых считалась синагога стекольщиков. Но в то время, о котором идет речь, от всего былого великолепия оставалась лишь одна, не слишком большая синагога, расположенная в маленьком переулке недалеко от нашего дома, куда примерно за полтора месяца до Песаха евреи нашего города начинали относить муку для выпечки мацы. Для выполнения столь важной миссии семья выбрала меня. С громадным пакетом белой муки в руках и заслуженным чувством гордости за порученное дело явилась я в синагогу и стала ждать своей очереди.

И тут /впоследствии это будет неоднократно повторяться!/ мой вздернутый нос на круглом щекастом лице сослужил мне дурную службу… Какой-то бедно, но чисто одетый седобородый худенький старичок обратился к сидевшей с ним рядом пышной брюнетке средних лет, ярко выраженного иудейского типа внешности, наряженной в темно-вишневый вязаный жакет, и вежливо спросил: «Мадам Голковский, Вы не знаете случайно, что здесь делает эта шиксалэ?»

«Какая шиксалэ? Вот та? В клетчатом платочке? Наверное, хозяева евреи послали!» — живо откликнулась мадам Голковский.

Беседа шла явно обо мне. Я не улавливала всех деталей, так как разговаривали они на идиш, но главное поняла правильно и мгновенно отреагировала:

«Я не шикса… Я, как все тут, муку для мацы… Сами вы — шиксы! А я — внучка доктора Фрадиса!»

Это была неслыханная грубость, но почему-то реакция оказалась совершенно противоположной тому, чего я ожидала. Маленький старичок заметно смутился, а мадам Голковский неожиданно проворно подбежала ко мне и, обнимая, крикнула:

«Будьте же людьми, пропустите ее без очереди, ребенок уже замучился ждать».

И очередь не возражала. Ведь речь шла о внучке доктора Фрадиса, который лечил мужчин, женщин, детей, старух, младенцев и стариков и у доброй половины из них не брал ни копейки за лечение.

Из моральных соображений он никогда не брал денег у медиков любого ранга, соседей, знакомых наших знакомых, солдат, у всех тех, кто жаловался на бедность, а также, разумеется, у родственников, друзей и приятелей.

Дело в том, что дедушка, проводивший ежедневно помногу часов в Республиканской больнице, где постоянно «вел» самых тяжелых пациентов отделения, возвращаясь домой, отнюдь не заканчивал свой рабочий день. Завершив туалет и на редкость легкий ранний ужин в течение получаса, он начинал прием больных, лечившихся у него частным образом. Последний больной покидал его кабинет около одиннадцати, когда за окном царила темнота, победить которую не могли редкие на нашей улице фонари. А в кабинете свет горел до полуночи: дедушка читал и конспектировал статьи о проблемах дерматологии и венерологии из российских, немецких и французских медицинских журналов /когда его не стало, толстые стопки конспектов, а также подшивки журналов вместе с дедушкиной прекрасной профессиональной библиотекой я передала Молдавскому Медицинскому Обществу/.

Зная расписание доктора Фрадиса не хуже его домашних, больные приходили заранее и дожидались начала приема, сидя на соединенных между собой деревянных стульях, в длинном коридоре, откуда дверь вела прямо в кабинет.

Когда бы я не возвращалась из школы, или из библиотеки, или с заседаний литературного объединения старшеклассников, или от репетитора-физика, меня встречали и провожали заинтересованные взгляды пациентов. Я шла сквозь них, чувствуя себя провинившимся солдатом-новобранцем, вызванным перед строем для получения наказания. Неясно, по какой причине, но до конца десятого класса я постоянно ходила с длинной, туго заплетенной косой с коричневой вплетенной в нее атласной лентой, тяжело лежавшей сзади на пальто или свитере, подобно толстой палке сервелата, и с большим портфелем в руке, безжалостно тянувшим меня вниз. И тот вечер, ничем не отличавшийся от других, я вряд ли бы запомнила, если б не громкий, горячий, возмущенный шепот какого-то мужчины за моей спиной:

«Такая молодая, а уже ходит к доктору Фрадису…»

«…И не говорите! Родители, бедные, растят ребенка, растят, а оно вон как выходит… Ищут дочку, а она…» — запричитал в ответ чей-то плаксивый женский голос.

Притвориться, что не слышу, и промолчать было выше моих сил. Я медленно повернулась к сидящим больным и, сдерживаясь изо всех сил, чтоб не закричать на них, /ведь это все-таки взрослые люди!/ я произнесла, что называется «из глубины души»:

«Шулим Кивович Фрадис, доктор Фрадис, который вас лечит, — мой дедушка, понимаете, дедушка! Я здесь живу!» Источник: 

 

БОРИС   Р О Й Т Б Л А Т

 р. 1953

Прозаик, драматург, журналист.

 

ШАНСОН

Город – это сначала базар.

Это резюме городу. Это либо да, либо оцым – поцым.

Человек имеет право не иметь капризов. Но быть с кайфом на ты – обязан. Положите меня в гроб. Так я дам из гроба свой последний заказ: «Не надо цветы! Пускай на моём гробе стоит м-м-маленькая мисочка. С малосольными огурчиками. С базара города Кишинёва. Чтобы мои похороны — красиво пахли!»

Базар города Кишинёва – это был — таки базар. Это было – да.

В магазинах была Буджакская степь. Но базар – это была территоия рая. О, как это пахло! Запахи базара танцевали па-дэ-дэ с приплясом жока. Я ходил туда по субботам. Там стояли каруцы. Всхрапывали кони. Под ногами шуршукало сено. Зимой пахло особо хорошо. В морозном воздухе трепетали забытые запахи мяса. Шашлыка. Плачинты. Горячих чебуреков. Квашеной капусты. Солёных арбузов. Баклажанов с фаршем.

А малосольные огурчики!

Я брал один огурчик. На пробу. Я съедал этот огурчик. Затем я брал пару огурчиков. На пробу. Торговка смотрела то на меня, то на огурчики. На её губах стояло подозрение. Но я брал четвёртый огурчик. На пробу.

— Мэй! – кричала торговка. – Тут не коммунизм!

— Так это проба! – отвечал я.

— А платить?

— Нет, это не Кишинёв! – кричал я с пятым огурцом во рту. – Это бандитский Чикаго! Нате рубль – но не трогайте мою симпатию к природе!

Ройтблат, Борис. Шансон: рассказ // Ветка Иерусалима, 2000. — № 2. – С. 76 – 77.

 

СЛУЧАЙ БЕРКОВИЧА

Город Кишинёв – это самый упёртый город на планете Земля. Там такое население. Упёртое до полного сюрреализма. Сюр-город…

Там три года жил Пушкин. Но Пушкин про сюр не знал… Пушкин сделал просто. «Проклятый город Кишинёв» — это его строка.

Я не так суров. Я называю город Кишинёв только упёртым. Но – самым упёртым.Есть города, которые стоят на Волге. На Миссисипи. На Pейне. На Темзе.

Город Кишинёв стоит на Быке. Это местная река. Вы когда-нибудь стояли на Быке? Хорошо, берём не нас. Берём тореадоров, которые дразнят быков. Но я не слышал, чтобы тореадоры стояли верхом на быке!

А Кишинёв – стоит.

На Быке.

Это что-то говорит. Это говорит про характер города. Но трижды это говорит про характер местных евреев. Эти люди умеют стоять — на Быке, на быке, на стаде быков…

Тайно люблю евреев города Кишинёва. Но не признаюсь им в этом. На всякий случай. Не поверят. На твоё да они говорят нет. На твоё нет они говорят: «Ла реведере! (До свидания!) Но приходи завтра. Бине аць венит! (Добро пожаловать!)» Такие люди. Упрямые люди. Самые упёртые люди самого упёртого города.

Самые упёртые.

Самого упёртого!..

Ройтблат, Борис. Случай Берковича: Рассказ // Ветка Иерусалима,2000. — № 2. – С. 70.

 

Александр СОЛОМОНОВ

Альпинист, кандидат физико-математических наук, бард,

сочинитель музыки, исполнитель авторских песен.

ШИЗИНО

Много странностей и совпадений

Ожидает на каждом шагу.

Я, конечно, ребята, не гений,

Но сложить пару строчек могу.

Я ж не нашей романской породы

И почти что совсем не еврей.

Мне моральные чужды уроды,

А причёска, увы, из бровей.

Я же не «же си па» по-французски,

Кроме там «же не ма па сис жур».

Я пишу и читаю по-русски,

Два стакана и дым в абажур.

Но однажды, когда за границу

Я собрался на мир посмотреть,

Опозорил родную столицу

Не на четверть, а сразу на треть.

А я как завороженный

Гляжу на мир в окно,

А мне червяк таможенный:

«Так Вы из Шизино»

«Да нет из Кишинёва я»

И паспорт в рожу, но…

«Что за столица новая?

Где ваше Шизино?»

Тут я призадумался всё же

И земля поплыла из-под ног.

Неужели заметно по роже?

Я ж всё время старался, как мог.

Я же сущность убогую прятал

За улыбку кашне и пиджак,

Но надежду оттяпал, ребята,

Этот гнусный таможенник Жак.

И напала до горького вздоха

На меня вековая печаль.

Это как же просёк он, пройдоха?

Любознательный ты наш, Рошаль.

Что на мне, как на всех наших лицах

Неизменно и вечно клеймо,

Да такое, что в пору напиться

Мы ж из бывшей страны Шизино.

Не вымолвить ни слова,

Весёлое кино.

Выходит так, что снова Мы все из Шизино.

И не причём столица

Обидно, что давно

Мелькают наши лица,

И все из Шизино.

Соломонов, Александр. Шизино // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 211.

 

Игорь СОЛОНКОВ

 

БЛЮЗ О ЛЮБИМОМ ГОРОДЕ

I

Пушкин тихо по-зрительски

В парк с колонны глядит

Бессарабский и питерский

Прорицатель пиит.

Вот, кому дела нет,

Что внутри, что во вне,

И тут ведь дело даже не в Пушкине, нет

Дело скорей во мне.

 

II

Львы во сне пострадали,

Львам не встать в полный рост,

Не гром баталий, а детский сандалий стер

Хребты им и мраморный нос.

Не разбудит их гром

Африканских корней,

И тут ведь дело даже не в мраморе львов,

Дело опять во мне.

 

III

Не понять нашу нацию,

Верным курсом идя

Ведь вот попали в эмиграцию

Из дома не выходя.

Где-ж ты Родина-мать

Груды мертвых камней

И тут ведь дело даже не в Родине, нет

Дело опять во мне.

 

IV

Мы жиды, мы татары

Взвейся крест над толпой

Лишь бы Штефан чел Маре меч

Не вытаскивал свой

Хорошо в США, хорошо где нас нет

И тут ведь дело даже не в Штефане, а

Дело опять во мне

Черно-белым кино город вижу во сне

И тут ведь дело даже не в городе, но

В городе и во мне.

Солонков, Игорь. Блюз о любимом городе // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 213

 

 

Зиновий С Т О Л Я Р  

(наст. имя Залман) 

1924 – 2014

Музыковед, музыкальный критик и публицист.

Заслуженный деятель искусств Молдавской ССР

 

МОИ БОЮКАНЫ

 

В зимнюю стужу и в летний зной

Я по земле прошагал немало,

Но ни разу так не бывало,

Чтоб забыл Кишинёв родной.

И лишь встречи время настало —

Птицей быстрой мчусь к тебе,

город мой.

Есть в Кишинёве район такой,

Имя красивое: Боюканы.

Боюканы — клёны, каштаны,

Небо ясное над тобой.

Боюканы — высятся краны,

Хорошеешь с каждым днём,

город мой.

Зелень, прохлада озёр, покой,

Радость на лицах, у всех сияет.

Щедрым сердцем город встречает

Всех друзей из семьи большой.

Белый аист песню слагает

О тебе, твоей судьбе

город мой.

 

 

 

Михаил   Т А Н И Ч

(наст. фам. Танхилевич)

1923 —  2008

Поэт-песенник

 

ПРОЩАЙ, МЕСТЕЧКО КИШИНЁВ

Муз. Миша Мармар

 

Тает предутренний мрак и спозаранку

Ходиков бег по кривой неудержим

Бросим им этот тик-так на раздербанку

Эти смешные часы на русский ланжин.

 

Эти часы и вправду смешные,

Эти часы – русский ланжин

Прощай, местечко Кишинёв!

Столица дней моих и снов

А за спиной аккордеон

Играет старенький шансон

Играет что-то мне вдогон.

 

Город Нью-Йорк как в кино часто мне снится

И уезжать из него я не готов.

Город Нью-Йорк – он давно не заграница,

Но я честно скажу – не Кишинёв.

 

Эти часы и вправду смешные,

Эти часы – русский ланжин

Прощай, местечко Кишинёв!

Столица дней моих и снов

А за спиной аккордеон

Играет старенький шансон

Играет что-то мне вдогон.

 

Светлана    Т О М А

(наст. фам. Фомичёва)

 р. 1947 

Актриса театра и кино.

ПО ВОЛНЕ МОЕЙ ПАМЯТИ

МОЙ КИШИНЕВ

Я давно уже живу в Москве, но есть город на нашей маленькой голубой планете, название которому КИШИНЕВ. Город моего рождения, моя радость, моя нежность, моя любовь, потому что Кишинев — это мое детство, отрочество и юность. Счастливое время мечтаний и надежд, время первой любви…

Я пришла в этот мир весной, 24 мая. Календарно — весна, но конец мая в Кишиневе — это уже полноправное лето. На рынке корзины, полные крупной черешни: розовой, черной, желтой, белой… Ароматной вишни… Ее можно сорвать и у себя во дворе, прямо с дерева, и красоваться с вишневыми сережками на ушах, гордо поглядывая на прохожих и чувствуя себя невероятной красавицей. Мне 8 лет. И радость бытия зашкаливает… Из больших картонных коробок несется гомон маленьких пушистых цыплят, утят, индюшат, которых продают на «десятки». Какое же это счастье — брать на руки пушистые комочки и, замирая от нежности и восторга, гладить и гладить их…

В конце мая мой Кишинев всегда был пронизан густым, сладким запахом цветущих вековых лип, разбросанных по всему городу. Быть может, запахом этих деревьев наслаждался и А.С. Пушкин во время своей ссылки в Кишинев…

В мае город утопает в цветах… Они повсюду — на городских клумбах, в палисадниках… Распускается моя любимая сирень, тюльпаны, нарциссы, а во дворе нашего дома — ландыши.

В центре города — в парке Пушкина — после зимы просыпается белоснежный фонтан. Рядом с ним два мраморных льва, спины которых натерты до блеска не одним поколением детей. И я тоже была поклонницей этих маленьких стражей. А в старой части города, в частном секторе, буйно цветут яблони, сливы, груши… Незабываемая красота…

Лето

Дрожащий от зноя воздух, мягкий асфальт, где остаются следы от моих каблучков… А вот и наш двор — улица Фрунзе, дом 127. Типичный двор южного города, где семь семей живут одной большой семьей, почти коммуналка, только дворовая. Наши соседи — молдаване, украинцы, евреи, поляки, русские. И все дружат, всё про всех знают… переживают… делятся кулинарными секретами, угощая друг друга. Это они, мои соседи, научили меня готовить украинский борщ с пампушками и русские пельмени, форшмак и фаршированную рыбу, молдавскую мамалыгу и польский бигус… Во дворе у наших окон маленький палисадник, где щедро благоухают и все лето цветут вьющиеся розы (из их лепестков варили вкуснющее варенье). Тут же стоят деревянный стол и две лавки. Дикий виноград скрывает от всех этот чудный уголок, где в выходные за столом собирались родственники и друзья родителей и тетушек (у мамы было пять сестер), пили чай с домашним печеньем, и разговоры, разговоры… Кто что прочитал… что слушал в филармонии… что смотрел в театре… кто приехал на гастроли… Все были образованны, интеллигентны, всегда хорошо одеты и причесаны, укладка делалась только в парикмахерской, от них всегда приятно пахло тонким, ароматным парфюмом. (Я помню любимые мамины духи и одеколон марки «Красная Москва», флакон из матового стекла в форме Московского Кремля в красной коробочке с кисточкой.)

Надо сказать, что в Кишиневе культурная жизнь и в 50-х, и в 60-х, и в 70-х годах была очень насыщенной, приезжали столичные театры, всевозможные выставки, концерты с советскими и заграничными звездами… По выходным мы ходили в парк Пушкина, где по вечерам бесплатно играл симфонический оркестр, многие приходили с детьми, но никто друг другу не мешал.

Потом, в 70-х, эту летнюю эстраду разобрали и концерты прекратились. А жаль…

Летними вечерами молодежь (и не только) выходила «прошвырнуться по Бродвею», т. е. по центральной улице Ленина. Все наряжались и фланировали туда-сюда…

Помню, в 60-х появились модные узкие брючки-дудочки (мне такие привезли мои тетушки из Бухареста). Мы компанией (нам тогда было по 14-15 лет) тоже выходили «в свет». Ретивые дружинники вылавливали из толпы модников, или, как их называли, «стиляг», и ножницами разрезали штанины до бедра. Вот таким оригинальным способом боролись с «тлетворным влиянием Запада».

Надо сказать, что достать модную одежду было непросто. Что-то шили у портних, а молодежь старалась привезти модные «шмотки» из Одессы (там была известная портовая «барахолка») или, переплачивая, покупали у местных фарцовщиков.

Но мы были молоды, все воспринималось легко и весело.

Осень

Все, что так буйно, щедро и красиво цвело весной, осенью превращалось в благословенные плоды. Ветки, усыпанные ароматными яблоками, грушами, сливами и персиками, под тяжестью урожая гнулись до земли, приглашая попробовать все это великолепие.

В доме всюду разложена айва… Ни с чем не сравнимый терпкий запах айвы разлит в воздухе… А на Центральном рынке есть все что душе угодно. Разноцветный, обильный, шумный, щедрый… Как солдатики стоят бочонки с молодым вином, которое называется Муст. Гости Кишинева, которые приезжали на «фрукты-овощи», не зная, как коварен этот напиток (а пился он очень легко), выпив 2-3 стакана, не могли сдвинуться с места…

Иду после занятий из Института искусств (там располагался наш актерский факультет), иду страшно голодная и покупаю прямо на улице за 20 копеек (стипендия была 27 рублей) янтарную гроздь винограда весом почти с килограмм и, не доходя до дома, все съедаю. Это сегодня мой обед. А после «обеда», по дороге домой, можно заглянуть в небольшой книжный магазин (на углу улицы Ленина и Гоголя), который назывался «Когиз» (а еще был «Учпедгиз»), и купить (обычно это происходило в день стипендии) книжные новинки. Надо сказать, что в Кишиневе было уникальное книжное издательство «Картя Молдовеняскэ», которое выпускало классику — русскую и зарубежную, а также современную советскую и переводную литературу…

Вся моя библиотека большей частью собрана практически в те годы.

Лучшим подарком, как нас учили в те времена, всегда была КНИГА. Так что, уезжая на съемки в Москву или в Ленинград (я много снималась, будучи студенткой), всегда везла подарки и заказы — книги и, конечно же, сухое красное вино Негру де Пуркарь и конфеты Слива (или вишня) в шоколаде известной кишиневской кондитерской фабрики Букурия, что в переводе означает Радость.

Зима

Весь вечер и всю ночь шел снег крупными хлопьями. Перед маленьким симпатичным особнячком в центре Кишинева огромные сугробы. Это Дом кино! Волшебное место! Попасть сюда на закрытый показ могут только «избранные», т. е. члены Союза кинематографистов. Московские киноведы 1-2 раза в месяц привозили фильмы, которые обычный зритель в кинотеатрах посмотреть не мог. Впервые меня привел в Дом кино Эмиль Владимирович, и именно здесь я начала открывать для себя мир Федерико Феллини, Ингмара Бергмана, Бернардо Бертолуччи и многих других великих кинематографистов. Когда Э.В. в Кишиневе не было, директор Дома кино «не пущал» меня на просмотры. Помню, как сиротливо стояла у входной двери и сверлила его взглядом, а он смотрел мимо… Было обидно до слез, так как он прекрасно знал меня. Но как только в 1966 году меня приняли в Союз кинематографистов и я получила заветную маленькую красную книжечку за подписью Л. А. Кулиджанова (председатель С/К тех лет), я стала полноправным участником всех просмотров…

Я давно уже живу в Москве… Но Кишинев моего детства и моей юности навсегда в моем сердце. Он часто снится мне… В нем живы все мои родные… И я всегда с любовью и нежностью буду вспоминать этот город… Кишинев, который всегда со мной…

Тома С. А. По волне моей памяти // Мой Кишинёв / сост. Н.Катаева. – Москва: Галерия; [Кишинэу]: Б.и., 2015. – С. 217 – 231.

 

Ян ТОПОРОВСКИЙ 

(наст. имя Яков)

р. 1946

Журналист, поэт и сценарист.

 

ВСТРЕЧА

Как бы сдружились,

удайся им встретиться

где-нибудь здесь:

в домике Инзова,

селе Долна

или просто у знакомых в Кишинёве.

Этот вечер был бы самым

незабываемым

с первой минуты:

тысячи превосходнейших шуток,

острот, пародий, эпиграмм

рассыпал бы каждый из них.

Да к тому же

две великие любви

к красавицам этого вечера

родились бы одновременно.

А когда стали бы разъежаться гости,

они долго глядели бы вслед,

желая каждому долгих лет и спокойного сна.

Затем, обнявшись, как добрые друзья,

подняли бы голову к Лучафэрулу

и начали бы читать вечерней звезде

свои стихи:

сначала – Пушкин, потом – Эминеску,

вновь – Эминеску, и опять – Пушкин…

Но эта встреча состоялась лишь сегодня.

Всю ночь молдваский друг

читал мне своего Эминеску,

а я ему – своего Пушкина.

Топоровский Ян. Встреча // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 229.

 

 

ЛЮБОВЬ ФЕЛЬДШЕР

р. 1957

Журналистка, переводчица

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КИШИНЁВ

 

И минуты короткие разлуки

По тебе неизменная тоска.

Оживают знакомые звуки:

Южный город шумит у виска.

В тихиё дождь –

По хорошей примете –

Я вернусь, чтобы завтра одной

По дорогам измученным этим

Проходить незнакомкой родной,

 

Чтобы заново длить узнаванье,

Поминая опять что, дана

Нам Отчизна,

Как дом и призванье,

Без которых душа холодна.

 

Открывая иные столицы,

Примеряют их к улице, где

Старый тополь

К воротам теснится,

В дождевой отражаяь воде.

Фельдшер, Любовь. Возвращение в Кишинёв// Фельдшер, Л.А. Почерк дождя. К., 1985. – с.72.

 

Михаил   Ф И Н К Е Л Ь

р. 1972

Поэт, эссеист, переводчик

АРЕНА ГОРОДА 

Сейчас в Кишинёве 800 тысяч жителей. Большой город. Для Молдовы вообще мегаполис…

… Я поднимаюсь  вверх и выхожу к центру города. Парк Пушкина. Маленький уютный с красивой аллеей бюстов известных писателей, творивших в Бессарабии. В самом сердце этого любимого несколькими поколениями горожан парка – фонтан, возле которого два мраморных льва. Уже много лет дети катаются на них, спящих каменным сном хищниках, обтирают и без того гладкие бока, а пронырливые фотографы пытаются их заснять и продать фото родителям…

… Кишинёв поражает многих риезжих зеленью, особенно летом, когда пышные кроны каштанов, берёз, тополей порой скрываюи дома, благо высотных не так много. Он остаётся, в общем – то, уютным и небольшим по площади городом. Конечно, появляются атрибуты современной жизни – кинотеатры с цифровым звуком и ночные клубы, модные бутики и торговые центры, но узкие улочки и переулки, спонтанно растущие скверики и тихие дворы создают впечатление остановившегося времени, забытого после гастролей очередного Века.

Арена города // Финкель, Михаил. Горсть неостывших молитв. – Ch.: Б.и., 2005. – С. 126 – 128.

 

КИШИНЁВСКИЙ АПРЕЛЬ

 

Встань и пройди по городу весны,

Где нежно солнце облекает листья,

И свет – как золотая кровь – в резных

Головках храмов безупречно чистых.

 

Точеные quot;; font-size: 10pt;огни цветочных клумб

В мир исторгают сладкий запах страсти,

И праздничный пасхальный дух вокруг

Не предвещает дикости несчастья…

 

Прозрачный призрак убиенных душ,

Прислушиваясь к голосам живущих,

Покажется во сне или бреду,

Коснется нас столетием грядущим.                            

07 апреля 2003 г.

 

KISHINEV APRIL

 

Stand up and walk around the town of spring, —

The tender rays are streaming through the crowns,

And light – like golden blood on temples rings –

Is pouring down on the moulded bounds.

 

The fretted flames of flowers – beds expel

A delicate and honeyed scen of passion,

And spirit of the easter doesn’t bell,

Does not portend the wildness of aggression…

 

On stony pages all the weight of words

In multilangage echo is perceiving

The wailing of the wounded ages world,

Brought to its knees by madness of the livings.

 

Transparent spectre of the slaughtered souls,

While harkening the voices live and calming, —

Will seem as if it seems in dreaming shows, —

Will touch us by centennial that’s coming.

07 April 2003

Финкель, Михаил. Кишинёвский апрель. // Финкель, Михаил. Горсть неостывших молитв. – Ch.: Б.и., 2005. – С. 132 – 133.

 

Яков ФЛОМ

Поэт

На кишинёвских улицах

Заполнена панель:

Клубится и волнуется

Людская канитель.

 

Последний акт трагедии

Аершит пенсионер:

Торгует он наследием

Союза ССР.

 

Вся наша демократия,

Весь допотопный быт

Взывают к покупателю

С покрытых пылью плит.

 

Ножи, сервизы, рюмочки –

Плывёт хрустальный звон;

Одежда, обувь, сумочки,

Паяльник, телефон.

 

Разложена привязанность

На жизнь и краткий миг.

Повсюду недосказанность…

И очень мнгого книг.

 

Читающую нацию

Жмёт равнодушья спид.

И мудрецов инфляция

Бесплодием грозит

 

Напрасно ждёт читателей

Наследие отцов;

Здесь нгету покупателей,

Но много продавцов.

 

Пылятся вещи дюнами,

Как тина вдоль реки.

Покрыты лица думами, –

Угрюмы старики.

2000

Флом, Яков. … На кишинёвских улицах // Флом, Яков. Стихи для вас. – К.: Б.и., 2000. – С. 24–25.

 

Александр ФРАДИС

р. 1952

Прозаик, поэт

 

НАУМУ КАПЛАНУ

 

потому что у других больше здравого смысла

(чтоб им было кисло – и тем и этим)

мы с тобой поедем крушить картину

юному кретину на телецентре

ты, мирон, девчонки и я приблудок

 

(из добротных будок косятся волкодавы

прочие соседи девки и дети

старики подавно – к щелям в заборе

лицами приникли)

 

на этом свете

жить тебе осталось не больше года

запорожец роет скиносы рылом

писаны акрилом прохожих рожи –

темные портреты юры брусовани

евреи молдаване разные туземцы

на границе мира города деревни –

рой народовластья

 

четыре года

мне осталось лаптем .хлебать баланду

доставать по блату жратву и тряпки

на безрыбье в прятки играть с психушкой

на машинке книжки друзей печатать.

непочатый край стихопрозы, писем

совершенных писек красавиц летних

завершенных циклов, последних пьянок

с хорватом и панэ поездок в питер

обузданья прыти –

 

в такой окрошке

исхитрись остаться в пределах тела

(тривиальная тема – детали жутки)

в чемоданах шмутки луна в окошке

 

железобетонный поток сознанья –

образы как зданья микрорайонов

из пустых проемов сквозняк вселенной

в чешуе сирени в золе бумажной –

так ли это важно?

1985

Источник

УЧАСТЬ РЕЧИ

Воспоминания о Кишинёве 70-х

Я в детстве Кишинёв не любил, считая его местечковым террариумом. Женька [Хорват] его просто ненавидел, поскольку сочинил себе столичное детство и дворянское происхождение (может и не сочинил-какая разница). Наум [Каплан] с нами на эту тему никогда не спорил. Он просто знал, что Кишинёв – город священный, пронизанный силовыми полями во всех мыслимых и немыслимых плоскостях. … Мы все, как попугаи тараторили: Пастернак, Мандельштам, Ахматова… А Наум, улыбаясь мягко и иронично: нет, братцы, – Хлебников! Мы ему: Москва, Питер, Париж. Он в ответ: Кишинёв. Но за Нобелем в Стокгольм я смотаюсь с большим интересом!

… Порой Кишинёв – это озеро, вышедшее из берегов. Бывают такие сумасшедшие озёра на высоте нескольких километров над уровнем моря. В горах. Они в один прекрасный день прорывают ледяную дамбу, которая их, кстати, породила, – и разливаются вкривь и вкось по долине. При этом всё тонет, гибнет – даже многие обитатели озера. Однако озеро не исчезает. Глядишь – к зиме оно плещется себе как ни в чём не бывало, и всё на месте, и новая дамба, словно здание железнодорожного вокзала, отражается в мокром асфальте.

Фрадис, Александр. Участь речи: Воспоминания о Кишинёве 70-х // Ветка Иерусалима. – 1998. — № 1. – С. 179.

 

                                                                             

Лев   Ф Р У Х Т М А Н

 р. 1936

Поэт, переводчик с идиша, литературовед.

 

ЕВРЕЙСКИЙ ГОРОДОК

 

Соломону Пасси, кишинёвцу – однокашнику

В год далёкий, тёплым летом,

на смешной реке Бычке

я родился пред рассветом

в том еврейском городке.

Городок был неказистый,

хоть и Пушкиным воспет,

в нём живали и артисты,

и певцы, и флуеристы,

и герои давних лет.

Жили там и молдаване,

и гуцулы, и цыгане,

и раввины, и попы.

Но евреи – горожане

выделялись из толпы.

Помню их певучий говор

и медлительность манер,

живость речи, лёгкий гонор

и грассирующее «эр».

Были среди них цаддиким,

талмудисты – мудрецы,

и буяны с нравом диким

и наивные глупцы.

Жизнь велась вкруг синагоги,

где ребе был еврей с умом.

И если думал кто о Боге,

то думал о себе самом.

Тут жаркие вскипали споры

о Ротшильдах и мотовстве,

и длительные разговоры

об удачном сватовстве.

Не бриллианты с диадемой,

не украшенья и меха,

а – наипервейшей темой

бывала «тема жениха».

И со шадханами дрались,

как глупцы срывались с мест,

по всей губернии мотались,

носились в поисках невест.

И тут-то схлёстывались вкусы,

и спорам не было конца…

Но тема главная – парнусы,

и здесь не сыщешь мудреца.

И всегда – что всем знакомо –

еврей молил средь прочих бед,

чтобы не было погрома

и чтоб в субботу был обед.

О, бедность – белый конь с уздечкой!

И я от мысли не далёк,

что, видно, был большим местечком

наш еврейский городок.

Кипел – аж пот катился градом,

шумел – как вспененный поток…

Потом он стал столичным градом,

наш еврейский городок.

Я по его бродил бульварам

и в парках и садах сидел.

И хоть местами был он старым,

но всё же молодцом глядел.

Красивый город, современный,

и от Европы не далёк.

Но я люблю тот, довоенный,

тот еврейский городок.

Еврейский городок // Фрухтман, Лев. Заповедь: Стихи разных лет. – Тель – Авив: Мория, 1999. – С. 45 – 47.

 

НАЧАЛО

Я начинал в провинции,

В комнатенке — подобие склепа.

Звезды, кажется, были ввинчены

В сырой потолок неба.

 

Печь дымила. Лампа коптила.

Жрать хотелось. Хотелось жить.

Что за радость меня охватила

Стал пером по бумаге водить.

 

Выходило коряво и криво,

Да и слов три десятка при мне.

Но будило какое-то диво,

И акации ветка в окне.

 

И осенними вечерами

На клеенке в брызгах чернил

Я, лришептывая губами,

Строчки первые выводил.

 

Позабыл эти давние стансы

В той родной кишиневской глуши.

Лишь отдельные помню нюансы,

И изгрызенные карандаши…

 

Мысли сковывала безнадега,

Мерзкий быт и жилой неуют.

А в дальнейшем -всего было много:

И Москва, и большой институт.

 

Книги- светочи окрылили,

Рот наполнили соком слов.

Сколько нежности в дуттry влили

Блок, Есенин и мудрый Светлое.

 

Муза робко в окно постучала,

Тихо молвила: не спеши!..

Да, я помню свое начало

В той родной кишиневской глуши.

Москва, 1977

Начало // Фрухтман, Лев.  Заповедь. Стихи разных лет.– Тель-Авив: Мория, 1999. –  С. 7 – 8.

 

 

Михаил  Х А З И Н

р. 1932

Писатель, журналист, детский поэт и переводчик.

 

ВИЗИТ В КОСТЮЖЕНЫ

Но сначала несколько слов о том месте, куда мы направлялись. Вообще – то Костюжены – южный пригород Кишинёва, трудовой посёлок, утопающий летом в зелени, зимой – в сугробах… Во всей Молдове посёлок этот ещё с начала двадцатого века известен и славен своей ментальной клиникой. А в просторечии слова «Костюжены» и «сумашедший дом» стали почти равноценными по смыслу… Лечебница в Костюженах – не одно отдельное здание, а целый городок с десятками приземистых корпусов, каждый – с решётками на окнах, запорами на дверях, которые, впрочем, не бросаются в глаза. Но двери этих корпусов не откроешь простым нажатием ручки. Они слушаются только ключа, который, как правило, в руках санитара. Обстановку скрашивает множество тенистых акаций, каштанов, клёнов, аллей и асфальтированных дорожек.

На главной площади лечебницы, сразу за центральными воротами и перед административным корпусом, высился в ту пору монумент. Пьедестал, а на нём выкрашенная золотой краской фигура лысого вождя с простёртой в сторону воли рукой. Здесь, на этом клочке душевнобольной земли, он, пожалуй, был более уместен, чем во многих других роскошных местах нашего безумного мира, где высились памятники этому кумиру.

Визит в Костюжены // Хазин, Михаил. Еврейское счастье: Записки для друзей. – Б.м.: Hermitage Publishers, 2007. – С. 172 – 182.

 «МЕСТА, МИЛЫЕ МОЕМУ ВООБРАЖЕНИЮ…»

… Центр Кишинёва находился тогда близ реки Бык, заболоченной и петлистой, но тем не менее уставленной мельницами, запрудами. Мазаракиевская церковь, с примыкающим погостом, смотрела со взгорка своего на улицы города, словно сквозь завесу легенд и тайн.

Впрочем, заграничные путешественники, посещавшие в ту пору Кишинёв, не раз выказывали недоумение: почему это город? На территории Кишинёва было полным – полно посевов; сёла, легшие в основу города, ещё не сомкнулись; а в зазорах между ними шелестели сады, источали зловония болта, лоскутным одеялом стелились делянки.

И хотя изрядная часть горожан ещё обитала в бурдеях – так по – местному именовались землянки, — цивилизация насмешливо напоминала о себе. В 1882 году на Кишинёвских улицах было установлено 33 керосиновых фонаря для вечернего освещения… Правда, чиновникам городской думы вменялось в обязанность высчитывать по календарю, когда будет полнолуние, дабы в оные ночи фонарей зря не засвечивать…

По вечерам бедный кишинёвский театр кое-как освещали сальными свечами. Бежавшая из Ясс, от этерии, труппа немецких актёров декламировала Коцебу…

Хазин, Михаил. «Места, милые моему воображению…» // Ветка Иерусалима. – 2000. — № 2. – С. 385 – 402.

ВЕЧНАЯ ОТМЕТИНА

Рассказ о доме на Щусева 65

Есть в Кишинёве много домов покрасивее и значительнее, я же испытываю особую привязанность к старому одноэтажному дому на углу Пушкинской и улицы Щусева.

Он стар, но добротен, неярок, но, как мне кажется, исполнен собственного достоинства. Здание построено из некогда белого пиленого камня. С годами стены сделались дымчато-серыми, словно впитали в себя и копоть времени, и гарь бомбёжек, обстрелов.

Сразу же после войны, когда в Кишиневе уцелевшие здания можно было сосчитать по пальцам, здесь открыли публичную библиотеку. Всего две мраморные ступеньки вели к тяжелой рeзной двери, которая в свою очередь вела в читальный зал мест на пятьдесят.

На наружной стене, справа от массивной двери, — темно-бурой масляной краской наспех написанные слова: «Осмотрено. Мин нет. Лейтенант Кутепов».

Такие надписи сохранились на многих кишиневских зданиях, только фамилии лейтенантов были разными. Выведенные грубыми, какие оказались под рукой, кисточками, не способствующими изяществу шрифта, эти взрывчатые буквы войны потом нежданно-негаданно стали неким образцом и эталоном для художников: этими огненными письменами, подражая неискусным в художестве саперам, искусные шрифтовики уже десятки лет выводят названия фильмов и книг о войне.

«Осмотрено. Мин нет. Лейтенант Кутепов». Привычные эти отметины как бы стали частью городского фона, утратили жгучесть и, ничего не поделаешь! — в какой-то мере примелькались.

Скользнув по ним взглядом, мы уже не задумываемся, что дома, руины, улицы нашего города несколько десятилетий назад были минным полем, грозили смертью на каждом шагу.

Правда, каждому из нас, наверно, жалко, что время неумолимо сводит на нет эти отметины. Однако надо воздать им должное: с поистине боевым упорством сопротивляются они дождям, снегам, выветриванию. Вызванные к жизни требованиями воинских приказов, они, похоже, решили выстоять и прорваться в вечность.

Но вернусь к дому, о котором начал говорить. Для республиканской публичной библиотеки в 60-е годы построили специально предназначенное здание, и в доме на Пушкинской угол Щусева обосновалась библиотека для детей и юношества. На серой стене рядом с выцветшими словами об отсутствии мин не замедлила появиться другая бессмертная надпись, на этот раз сделанная мелом: Витя+Люда=Любовь.

Прохожу недавно по Пушкинской и вижу — у стены возле надписей стоят двое рабочих в спецовках… У одного рабочего в руках какая-то ветошь, у другого стамеска или сверло. Я подошел поближе. Человек с ветошью в руках старательно вытирал написанное мелом уравнение Витя+Люда=любовь.

Неужели та же участь постигнет и метку фронтовых саперов?

— Наводите порядок на фасадах?

— Наводим.

— А что будет с этой надписью?

— А вы как думаете?

— Боюсь, вдруг затрете…

— Разумеется, прямо сейчас и затрем…

— Нет, в самом деле?

— Что вы, мы совсем наоборот, — и он показал мне прямоугольный кусок стекла, прислоненный внизу к стене.

Я понял: они протирали стену, снимали все лишнее, реставрировали надпись сапёров и для пущей сохранности прикрывали её пластинкой стекла, привинченного к серому ракушечнику. Получалась своеобразная мемориальная доска.

Недавние опасения уступили место искренней признательности.

— От кого же вы работаете? Кто поручил?

— Министерство культуры…

Мужчина закурил, повернулся ко мне и уже иным, не шутливым тоном добавил:

— Я ведь и сам фронтовик. Неужели, думаете, я бы стал соскабливать со стен такие вечные отметины?

….Есть в Кишинёве много домов помоложе и красивей, но этот мне по-особому дорог.

НОВЫЙ ИСТОЧНИК — КИШЛА НОУЭ — КИШИНЭУ

Там Кишинев. За тем холмом

Таится молча, как загадка.

 

Историческое название Кишинева, по мнению лингвистов, восходит к архаичному слову «кишла», означающему источник, родник, поселение. Есть и такой вариант перевода: «кишла» — это овчарня. За неполных шесть веков своего существования Кишинев (Новый источник), по началу служивший водопоем для овечьих отар, пожил и под оттоманской властью, потом стал опорным пунктом молдавского княжества, потом центром Бессарабии, российским губернским городом, затем румынской провинцией, затем столицей Советской Молдавии и, наконец, стольным городом независимой Молдовы.

В этом городе с очень переменчивой судьбой я прожил больше пятидесяти лет. Помню послевоенный Кишинев, еще лежавший в руинах. Помню надписи растекающейся краской на стенах немногих уцелевших домов, торопливо сделанные крупными буквами: «ПРОВЕРЕНО. МИН НЕТ», а под ними подписи — звание и фамилия проверявшего сапера.

И вместе с тем город пестрел новостройками. Обогащался центрами просвещения, искусства, науки: выросли корпуса республиканской Академии наук, здание Театра оперы и балета, телевизионная вышка вонзилась в небо над городом. В Кишиневе открылся молодой университет, студентом которого, между прочим, стал и я. В нем получили возможность обрести высшее образование сельские юноши и девушки, дети молдавских крестьян той поры, когда еще и колхозов в Молдове не было. Зато выселения «вредных элементов», кулаков в Сибирь уже имели место.

Было среди студентов и немало таких орлов, кто пробовал пробиться в Московский университет и другие престижные вузы, но там не прошли по конкурсу и как бы вынужденно осели в Кишиневе. Среди этих ребят попадались такие, что высокомерно относились к своей молодой alma mater. Помню, на стене студенческого туалета даже появилась уничижительная надпись: «Кто не знает ни гу-гу, попадает в КГУ». На самом деле все обстояло не так уныло. Казалось бы, молодой провинциальный вуз. Но уже среди первых его выпускников были люди, ставшие известными в стране — ученые, поэты, писатели, киношники: Виктор Кочетков, Юрий Черниченко, Виктор Казаков, Павел Сиркес и немало других. Они учились на русском отделении филологического факультета. А из выпускников молдавского отделения нашего факультета, как правило, приехавших в город из сел, выросла и сформировалась значительная часть творческой интеллигенции Молдовы, ее общественных и государственных деятелей. Возрожденный к жизни Кишинев щедро одаривал нас знаниями, любовью, романтическими порывами.

Плодотворно действовало литературное объединение при газете «Молодежь Молдавии», которое возглавлял умелый воспитатель литературной молодежи поэт Кирилл Ковальджи. В обсуждениях, диспутах, спорах юношей и девушек, входивших в эту группу, прошли первоначальную закалку такие одаренные авторы, как Светлана Якир, Валерий Гажиу, Рудольф Ольшевский, Ефрем Баух, Валерий Майоров и другие. Заглядывал к нам на огонек и Эмиль Лотяну.

На каждом этапе своего развития Кишинев всегда был городом пестрым, многонациональным, разноплеменным. Как и весь этот край, названный летописцем «землей на пути всех бед». Говоря словами Пушкина, «какая смесь одежд и лиц!» Я еще помню цыганский табор, располагавшийся где-то на городской окраине. Художник Илья Богдеско, работавший над иллюстрациями к пушкинским «Цыганам», в таборе нашел девушку, чей облик помог ему создать пленительный образ Земфиры.

Часть кишиневской молодежи пыталась вырваться из родного гнезда в Москву, Питер, полагая, что Кишинев — более удобный и уютный город для доживания на склоне лет своего земного срока, чем для старта в большую жизнь. Но и беспокойные души, рвавшиеся в гущу кипучей жизни, сохраняли привязанность и любовь к Кишиневу с его размеренной, вишневовиноградной, баклажанно-перечной атмосферой. Помню это по собственному опыту. Всегда был рад из дальних поездок, командировок вернуться в родную гавань, как ни уступал Кишинев по размаху мегаполисам, мощно манившим романтичные юные души.

Если бы столицы стран, существующих на земном шаре, вздумали устроить Конкурс Красоты, наподобие проводимого международного состязания красавиц разных континентов, то, откровенно говоря, Кишинев вряд ли мог бы рассчитывать на призовое место. Архитектурой и памятниками он не очень богат, хотя есть в нем сооружения Опекушина, Бернардацци, Щусева, Плэмэдялэ. Все же, все же Кишинев запомнился мне таким привлекательным, прелестным, особенно в какие-то его сезоны или моменты, что не сберечь в душе любовь к нему невозможно.

Сама природа — фантастически щедрый дизайнер этого уютного южного города. Кишинев излучает море обаяния летом, когда его проспекты и переулки тонут в зелени бульваров, парков, садов. Осенью, когда сам воздух его насыщен ароматом виноградных выжимок, а на голову тебе то и дело, как благословение с неба, слетает с клена, каштана, акации золотой невесомый лист. И зимним вечером, укрытый белоснежным покрывалом, присыпанным метельным созвездием снежинок. И весенним утром, когда птичьи трели славят нарождающийся день, когда за твоим окном цветут вишни, черешни, абрикосы, персики и пробужденные жизненные соки в таинственном безмолвии весны вершат свой титанический труд.

А если от местных прелестей перейти к размышлению о том, как выглядит Кишинев на арене истории, какова его известность в мире, я бы из многих возможных вариантов выбрал и подчеркнул три пункта, которые кратко обозначу.

Пункт первый. Кишинев — пушкинский город. Три года своей недолгой жизни Александр Сергеевич провел в кишиневской ссылке (1820-1823), в Бессарабии, отвоеванной у Турции совсем незадолго до прибытия туда Пушкина […] В творческом отношении годы ссылки поэта в Кишинев, под начало генерала Инзова, были очень плодотворны. Заодно с последовавшей потом мировой славой Пушкина получил известность в мире и Кишинев.

Пункт второй. Кишиневский погром в самом начале XX века, в пасхальные дни 1903 года, прогремел на весь мир. На этот раз Кишинев печально прославился как город кровавой резни, разразившейся при внешнем невмешательстве властей. В результате этих событий в Кишиневе само русское слово «погром» получило всемирную известность, вошло в словарный состав многих иностранных языков […]

И в третий раз «новый источник, кишла ноуэ» напомнил миру о себе, когда после удаления Никиты Хрущева с исторической арены скромный город Кишинев взамен дал из своей глубинки двух новых генсеков, двух новых глав Советского государства — Леонида Брежнева и Константина Черненко […]  Леонид Ильич в годы, когда был лидером Молдовы, запомнился тем, что проявил заботу о благоустройстве Кишинева, о развитии культуры, спорта, особенно футбола, в нашем крае. В ту пору мы, студенты, много субботников подряд трудились с лопатами в руках на сооружении Комсомольского озера. Нам говорили, что именно Ильич Второй выдвинул идею создать в городской зоне цветущий парк с обширным водоемом, лодочной станцией, плавучим рестораном. И действительно, парк, каскадная лестница, озеро получились очень живописными. Правда, в наши дни, в XXI веке, красота зоны отдыха видоизменилась. На территории бывшего парка выросли виллы и коттеджи новых хозяев жизни — предпринимателей, финансистов, видных граждан […]

У Кишинева издавна установилась репутация пушкинского города. Память о пребывании Александра Сергеевича хранят заезжий дом, где прибывший поэт остановился, церковь Благовещенья, куда он ходил вместе с генералом  Инзовым, акации и шелковицы парка, в тени которых он гулял. Всего не перечислишь. Можно довольно определенно указать, с какой даты в этом краю берет начало традиция чествования памяти о поэте. Июнь 1880 года. Грандиозное событие. В Москве открыт прекрасный памятник Александру Сергеевичу работы Александра Михайловича Опекушина. В Кишиневе тотчас же возникла мысль последовать примеру белокаменной, тоже увековечить монументом память о пребывании Пушкина в этом крае.

Все сословия единодушно и горячо поддержали эту идею, охотно предложили начать сбор народных денег. Но бюрократические правила сдерживали порыв. Местная интеллигенция обратилась в инстанции с просьбой разрешить сбор добровольных взносов в фонд сооружения памятника. Разрешение было получено. Все слои населения не замедлили внести свою лепту.

В архивах я листал и читал сохранившиеся ведомости сбора средств. Большая удача: памятник для Кишинева согласился сделать сам Александр Михайлович Опекушин. В августе 1880 года скульптор принимается за работу над бронзовым бюстом, завершает ее к февралю 1881 года. Поэт запечатлен с обнаженной головой, в накинутом на плечи плаще. В апреле бюст по железной дороге привезли в Кишинев. Теперь предстояло решить, в каком месте парка поставить памятник, каким должен быть пьедестал, из какого материала изготовлен.

Решили установить памятник в липовой аллее парка, где любил гулять поэт. После долгих обсуждений с мастером вариантов постамента Опекушин нашел тонкое и точное решение. Он разработал пьедестал в виде колонны ионического ордера, установленной на каменном квадрате, вверху колонны — бюст поэта. Изящная колонна стала как бы его естественным продолжением. Стройный как свеча, памятник был торжественно открыт 26 мая 1885 года. Кишинев стал первым в Российском государстве провинциальным городом, соорудившим пушкинский монумент.

Нечего и говорить, что в последующие отрезки истории слава Кишинева как пушкинского города не шла на убыль. Из каких только дальних мест не приезжают сюда поклонники творчества великого поэта. На прекрасных пушкинских праздниках в Кишиневе, […] побывали и выступали Ярослав Смеляков, Михаил Светлов, Расул Гамзатов, Эдуардас Межелайтис, Кайсын Кулиев, Булат Окуджава, Фазиль Искандер, Виктор Астафьев, многочисленные гости из республик и зарубежных стран. С Кишиневом связаны имена многих местных мастеров слова, кисти, музыкального искусства, создавших произведения, насыщенные национальной и общечеловеческой духовной энергетикой. Стихи и проза Григоре Виеру, Думитру Матковского, Николае Дабижи и обширного ряда их коллег широко известны, любимы в Молдове, в соседней Румынии, да и в Европе и за ее пределами […]

Ожерелье виноградных плантаций окружает Кишинев, который пользуется заслуженной славой своей винодельческой продукции. Молдова занимает 13-е место в мире среди винодельческих стран. Аромат, букет, разнообразие молдавских вин отвечают самому взыскательному вкусу истинных ценителей. При случае кишиневец не без гордости любит напомнить, что наше красное сухое вино «Негру де Пуркарь» («Черное Пуркарское») в Молдове закупают даже для винных погребов английской королевы […]

 Вспоминаю летний день на исходе 70-х годов. В редакцию журнала, где я тогда работал, позвонил поэт Николае Дабижа, главный редактор еженедельника «Литература ши арта», и пригласил зайти к нему в конце рабочего дня. Естественно, я поблагодарил и обещал заглянуть. Нетрудно было догадаться, по какому поводу намечена встреча. Повод был вполне достойный. Пишущая братия уже знала, что не так давно Дабиже присуждена республиканская комсомольская премия за его новый сборник стихов. По этому случаю Николае пригласил коллег. На столе стояли красивые керамические фляги, кувшины с запотевшими боками — от студеного содержимого. Нам налили бокалы. Приятно пригубить в жаркий день холодный напиток. Но что за чертовщина?! Вместо вина в бокалах оказалась… вода. Вода! Недоумение возникло на лицах некоторых гостей. Дабижа поспешил дать разъяснения. Дело в том, что денежные средства полученной им премии Дабижа подарил на постройку колодца в его родном селе, расположенном в засушливом Буджаке, на юге Молдовы. Красивый подарок, спору нет. Колодец оперативно соорудили. И первую воду из этого новорожденного источника односельчане Дабижи привезли ему в Кишинев в этих флягах. Этой влагой поэт решил поделиться с друзьями. Гости выпили эту чудесную воду, растроганные и благодарные.

… Должен добавить, за минувшие с тех пор десятилетия Дабижа вырос в классика молдавской литературы, видного демократического общественного деятеля своей небольшой страны. И еще подробность: все эти годы Николае Дабижа продолжает возглавлять еженедельник «Литература ши арта», на мой взгляд, лучшую газету Молдовы. Вот такая кишиневская историйка вспомнилась.

Пользуясь случаем, хочу пожелать доброго здоровья друзьям, коллегам в Кишиневе, мира и процветания этому приветливому, гостеприимному городу, столице независимой Молдовы.

Хазин, Михаил. Новый Источник — Кишла Ноуэ – Кишинэу // Мой Кишинёв / сост. Н.Катаева. – Москва: Галерия; [Кишинэу]: Б.и., 2015. – С. 232 – 240.

 

НОВЫЙ ФОНТАН

 

Поет летящая вода

Искристо, бодро, неустанно.

Сегодня мы пришли сюда

На день открытия фонтана.

 

Живой водой из давних снов

На нас весною веет снова.

Пятисотлетний Кишинёв,

Прими ещё одну обнову.

 

Я знаю, не один твой сын

Дерзал, ночей не спал, работал,

Чтоб взмыли из земных глубин

Тугие струи водомёта.

 

Клубятся брызги, как туман,

И опадают постепенно.

О чём же ты поёшь, фонтан,

Своим журчаньем вдохновенным?

 

Мой белый город, город – сад,

Твои мосты, деревья, зданья

Познали гроз военных ад,

Землетрясенья, испытанья.

 

Теперь весенняя пора

Расцвечивает тротуары,

Бежит к фонтану детвора,

Идут к нему влюблённых пары.

 

Мой город, щедрая судьба

Тебя одаривает снова.

Родник из твоего герба

В родстве с фонтаном этим новым.

Хазин, Михаил. Люблю рассвет: Стихи. – К.: Hyperion, 1990. – с. 18.

 

21 СЕНТЯБРЯ 1820 ГОДА

                        «О Кишинёве я вздохнул…»

                                               А.С.Пушкин

 

Вот кишинёвский карантин:

Шлагбаум по случаю холеры.

Разбег холмов. Кизячий дым.

Остались позади Бендеры,

Остался за плечами Крым.

Лети, опальная коляска.

Ещё не вечер. Не развязка.

Потом, потом поговорим.

А вдруг ещё одарит лаской

Сей отдалённый край молдавский,

Куда сослал Назона – Рим?

Там Кишинёв. За тем холмом

Таится молча, как загадка.

Скажи, Бендерская рогатка,

Далече ли заезжий дом?

В его ушах – глагол времён,

Кагула гул, античный стон…

Весь этот новый край державы

Таким впервой увидел он,

Каким его воспел Державин,

Каким оплакивал Назон.

Он сторки их шептал себе

И словно бы читал

Заранее благодарю,

Путеводитель по судьбе

И некий гороскоп изгнания.

Предел сей будет сердцу мил,

Бурлящий, гордый, а не рабский.

Буджак, Леово, измаил,

Следы боренья высших сил

Ещё увидит бес арабский.

Поспешность – прочь. Настанет миг,

По-своему он явит миру

Калипсо, узника, земфиру,

Страницы новых дивных книг…

Извилист путь среди холмов.

Россия, питер – дальней далью.

Осений вечер Кишинёв

Уже окутал чёрной шалью.

Хазин, Михаил. Люблю рассвет: Стихи. – К.: Hyperion, 1990. – с. 48 — 49.

 

Гена-Ханох МАЛОВАЦКИЙ

До отъезда в Израиль, а это, напомню, произошло в 1980-м, мне очень часто доводилось бывать в Кишинёве. Я работал главным инженером автобусно-таксомоторного парка № 7 города Сороки. Наше министерство, которое часто приходилось посещать, располагалось на улице Котовского, кроме того, я часто наведывался в проектные институты, так как наше предприятие непрерывно строилось и развивалось. Так что я хорошо знал Кишинёв. Но за эти годы многое изменилось. И вот, благодаря Ирине Шиховой, я как бы снова знакомился с этим городом, с его новыми достопримечательностями. Но обо всём по порядку.

Первым делом мы поехали на старое Еврейское кладбище на Скулянке. Вход − с улицы Милано №1. Ещё задолго до поездки в Молдову я получил сообщение, что люди, у которых родственники похоронены на кладбище, должны платить некий налог, начиная с 1995 года. Я тогда же связался с комбинатом похоронных услуг, который собирает деньги, и мне объяснили, что эти средства идут на поддержание некрополя в нормальном состоянии. Я переслал требуемую сумму. Каково же было моё разочарование, когда я увидел, что из-за буйной растительности, скопившейся за много лет, подход к памятнику очень затруднён. Приходилось пробираться, как сквозь джунгли.

Но вернёмся к экскурсии по Кишинёву. Наш всезнающий гид показывала нам как бы два города. Один − тот, который сегодня живёт, работает и развивается. Другой был «городом, которого нет». Это памятные места жизни многих поколений еврейской общины. Кое-что сохранилось, кое-что пытаются воссоздать… Красива улица имени Штефана чел Маре, бывшая Ленина, центральный проспект города. Но стоит отойти от неё в сторону на 2-3 квартала − и картина меняется. Особенно неприятно видеть разбитые тротуары. Как потом мне рассказали, за состояние проезжей части отвечают городские власти, а за состояние тротуаров – сами хозяева домов. И во многих местах тротуары выглядят очень запущенными. Если на улице располагаются гостиница или магазин, то и тротуар перед ними нормальный и ухоженный. Но не похож на тротуары у соседних домов и даже не обязательно находится с ними в одной и той же плоскости. А вот рядом расположены жилые дома, хозяева которых не имеют возможности или желания отремонтировать и поддерживать тротуар в хорошем состоянии. Там, в лучшем случае, не будет ямы, в худшем – можно оступиться и даже покалечить ногу! Абсолютное большинство улиц переименовано. Даже всезнающий наш гид не всегда знала, в честь кого названа улица. На многих домах мраморные мемориальные доски. Большинство имён, выбитых на них, я никогда раньше не слышал.

«Город, которого нет…»

Как известно, по переписи населения Российской империи в 1897 году, население Кишинёва составляло 103 483 человека, из которых евреев было – 49 829 (46 %), по другим данным – 50 237 (46,3 %), русских – 29 299 (27 %), молдаван – 19 081 (17,6 %). Таким образом, город был полуеврейским или, точнее, еврейско-русским. К моменту оккупации Молдавии Советским Союзом в 1940 году население Кишинёва незначительно изменилось (всего проживало 110 тысяч, евреев среди них было 41 405, или 37 %). В 1970-м еврейское население столицы Молдавии составляло 49 910. Но вскоре началась массовая репатриация. И уже к 2004 году еврейское население в городе резко снизилось и составляло 2603 человека. А с 2013-го евреи, проживающие в Кишинёве, уже относятся к категории «др.» и в статистике отдельной строкой не выделяются. Сейчас еврейского Кишинёва уже нет. Зато появились «еврейские места» и памятники, которые должны, по идее, увековечить память о крупной еврейской общине и о евреях, некогда проживавших здесь.

Итак, наша экскурсия начинается с памятника жертвам Кишинёвского погрома 1903 года. Накануне поездки мы взяли с собой из дому большое количество поминальных свечей и камешков. По еврейскому обычаю, как вы знаете, после посещения могил оставляют камешки. Это сообщение семьям усопших о том, что память об их родных хранят и навещают их могилы. На всех памятниках мы зажигали свечу, произносили молитву «Алиат лэ-кэвэр» (Подъём к могиле) и оставляли камешки.

Наш гид не довольствовалась только рассказом о погроме, но и повезла нас к дому № 13 по улице Азиатской, где особенно жестоко бесчинствовали погромщики. Русский писатель-публицист Владимир Короленко писал: «В доме № 13 убивали толпой беззащитных людей, убивали долго, среди людного города, точно в тёмном лесу. Трупы налицо… Мораль ясна для всякого, в ком живо человеческое чувство. Но во многих ли оно живо? Этот тяжёлый вопрос встаёт невольно, когда видишь то, что мне пришлось увидеть в Кишинёве…».

А затем мы приходим с Ириной к памятнику жертвам Кишинёвского гетто. Оно было создано в начале августа 1941 года по распоряжению военного губернатора Бессарабии Константина Войкулеску, представителя королевской Румынии. Эта страна, напомню, с 1941 по 1944 год являлась союзницей нацистской Германии и активно выступала против «власти жидов и коммунистов». По договору между Германией и Румынией было создано также губернаторство Транснистрия, в которое входила левобережная Молдавия со столицей вначале в Тирасполе, а затем в Одессе. Управление Транснистрией Германия также временно передала Румынии. Все еврейские депортации, создания гетто, расстрелы евреев осуществлялись румынской армией под надзором и при участии немецкого гестапо.

Там, где когда-то был центр Кишинёвского гетто, установлен памятник, на котором на трёх языках: русском, румынском и идише − написано: «Мученики и жертвы Кишинёвского гетто! Мы, живые, помним о вас». Символично, что мемориал расположен на улице Иерусалимской. Название улице было дано в 1996 году в честь 3000-летнего юбилея столицы Израиля и евреев всего мира − города Иерусалима.

На площади возле железнодорожного вокзала – памятник жертвам всех депортаций коммунистического режима в 1940-1941 и 1949 годах. Я далёк от того, чтобы претендовать на знание скульптурного искусства. Поэтому скажу проще: идея правильная, но исполнение мне не понравилось. Памятник изображает поезд, в котором измученные люди. В центральной части монумента фигуры людей даны в полный рост, но постепенно они становятся всё меньше и дальше как бы сливаются с деталями поезда, превращаясь в куски металла.

Летом 1941-го среди депортированных «кулаков» находилась и моя семья*. Отца отправили в тюрьму городка Ивдель, Свердловской области, где он умер. А меня с мамой – в Омскую область. Очень многие дети и женщины умерли в ссылках. Замечу, что из детей нашего вагона я – единственный, кто остался в живых. Депортации подлежали «социально чуждые» лица независимо от их национальности. Но что поделать, если большинство евреев оказались инициативными, предприимчивыми и, естественно, состоятельными людьми?! Поэтому в Молдавии еврейская община сильно пострадало ещё до начала войны. На центральной площади Кишинёва, возле «Белого дома» установлен камень, где указано, что на этом месте будет воздвигнут памятник «жертвам сталинских репрессий». Но когда и кем − неизвестно.

Крупнейшая кишинёвская синагога и богадельня рабби Цирельсона при ней, построенная на рубеже ХIХ и ХХ веков, превратились в руины. Есть идея их восстановления. Но для кого? В годы советской власти они совершенно не ремонтировались и теперь имеют ужасный вид (как после бомбёжки). На заборе, огородившем здание, кто-то постарался, вырезал трафарет и написал красной краской: «Кишинёвцы! Все на восстановление родного города!». Этот призыв воспринимается сегодня как «чёрный» юмор. Такие плакаты были развешаны или написаны от руки на стенах разрушенных домов сразу же после войны в 40-ые годы. Сейчас в Кишинёве их пишут возле развалин. Но кто их видит и кто читает? Главное – кто возьмётся их восстановить? А таких развалин – много…

* * *

Мы посетили действующую синагогу – хабадскую, расположенную на улице Хабад-Любавич (бывший Якимовский переулок). Большая Хоральная синагога, построенная в 1913 году, была основательно переделана в 1945 году и превращена в русский драматический театр имени Чехова. ХАБАД, как и во всём мире, очень активен в Кишинёве. Вот есть даже улица Хабад.

Читатель, наверное, заметил, что, в основном, я описываю «достопримечательности» (если их можно так назвать), которых не было (или на которые не обращали внимания!) в советские времена. Но есть одна достопримечательность, которая была уже тогда. Это Комсомольское озеро. Сейчас оно называется «Валя морилор» (Долина мельниц), первое название озеро получило якобы за то, что было возведено комсомольцами в 1951-1952 годах. Я (да и не только я!) очень любил гулять там. Уж куда-куда, а на Комсомольское озеро мы с Ириной Шиховой поехали. Оно мне запомнилось большим (34 гектара) и полным воды. Рядом с лестницей, что спускалась к воде, были каскады, по которым постоянно стекала вода (из ручья Дурлешты, правого притока реки Бык). Ночью каскады подсвечивались разноцветными огнями. Вокруг озера тянулись аллеи парка, в одном месте располагалась лодочная станция.

Всего этого я сейчас не увидел. Оказывается, городские власти приняли решение осушить и очистить озеро. Были начаты работы, но, как это часто бывает, из-за нехватки денег «процесс остановили». В 2011 году решили вновь заполнить озеро водой. То ли не до конца заполнили, то ли я что-то подзабыл, но озеро мне показалось намного меньшим того, что запечатлелось в моей памяти. А о благоустройстве лучше не говорить.

Всё, что нам показала Ирина, все её рассказы и объяснения были очень интересны, поэтому не удивительно, что сама экскурсия заняла несколько больше времени, чем планировалось заранее. Спасибо тебе, Ирина, за те богатые впечатления, которые ты нам подарила

Гена-Ханох Маловацкий. Не забудем о своих корнях. Источник

 

Юрий ХАРМЕЛИН

р. 1954

Режиссер 

 

СЕМЬ ПОКОЛЕНИЙ КИШИНЁВЦЕВ

 

Когда думаешь о городе, на память приходит песня Софии Ротару «Мой белый город». К сожалению, сейчас ее почти не поют. Только на кишиневских курантах услышишь мелодию из этой песни… И сегодня я бы не назвал наш город «белым». Он был белым во времена моей молодости, и тогда эта песня действительно была про него. Сейчас город стал какого-то серого цвета — стеклянный, железобетонный. Мало что осталось в городе от этой песни, и это печально. Так сложилось, что я всегда любил музыку, особенно нашу, молдавскую, меня покоряла ее гармония. С детства помню много национальных музыкальных произведений. Всегда был поклонником молдавского танцевального ансамбля «Жок». Мне также нравится, что о Кишиневе всегда писали стихи. И прежде всего А.С. Пушкин. Он не писал о городе ничего особенного или хорошего, но он написал здесь достойные произведения. Есть красивые произведения и у Григория Виеру, у Михая Эминеску.

***

Мне посчастливилось побывать во многих столицах Европы, Америки, в Канаде, Китае. Сейчас мы едем с театром в Улан-Батор, в Монголию. Несмотря на дальние путешествия, всегда с радостью возвращаюсь в Кишинев. Для меня это родной город, который я очень люблю. Пусть даже живет он не такой счастливой жизнью, как другие города и столицы. Так уж сложилось, что его мало любят те, от кого зависит его жизнь.

Захватывает история Кишинева. Еще не так давно, лет 100 назад, город был таким захолустьем! Сейчас же это красивая европейская столица. Это радует, и это поражает. Я знаю, что одним из первых двухэтажных строений Кишинева был дом моей прабабушки, который находился в центре города, на улице Пушкина. Это меня удивляет, и это для меня повод для гордости. Я уже 61 год живу в этом городе. Когда-то меня сильно удивляли городские разрушения. Например, в 1963 или 1964 году, когда я был ребенком, разрушили колокольню, где находился наш архитектурный ансамбль: Кафедральный собор и Арка Победы. Сейчас там стоит колокольня, которую недавно выстроили заново. К сожалению, в городе уничтожаются объекты, которыми горожане гордились. У нас фактически нет Художественного музея и Выставки достижений народного хозяйства. А в молодости, когда мои друзья приезжали в Кишинев, я всегда водил их туда. Для меня это были главные достопримечательности. Вспоминаю каскадную лестницу на Комсомольском озере, совершенно прелестную, с невероятно красивыми фонтанами. Тогда мне посчастливилось сниматься в массовке в фильме «Человек идет за солнцем». Мы, маленькие дети, бегали по этой лестнице, а вокруг нас брызгались фонтаны, благоухали цветы. Это было так замечательно. Кто-то решил, что вся эта красота не нужна городу, и ее уничтожили. Меня мало радуют здания банков и то, что строят сейчас в городе. За современными архитектурными «решениями» пропал наш город, который когда-то был сконструирован Александром Осиповичем Бернардацци.

К сожалению, у нас сохранилось мало исторических памятников. Люди не думают о том, как совместить современное строительство с архитектурой 1850-1860-х годов. К сожалению, мало что сохранилось от старого города. Для Кишинева это большая утрата. Жаль, что те, от кого зависит судьба города, совсем не любят его, а любят лишь себя в этом городе. Я мог бы призвать только к тому, чтобы эти люди полюбили город или чтобы к власти пришли те, кто его любит. Не знаю, кто это и совсем не пытаюсь сказать слова в защиту какой-либо партии, считаю, что город должен быть вне политики. Город — это нечто светлое, солнечное, радостное, а не политическое ристалище, на котором его разрывают на кусочки. Могу призвать только к тому, чтобы городу дали спокойно развиваться.

***

Частенько вспоминаю свое детство, деда, который гулял со мной по парку А.С. Пушкина. Он брал мне велосипедик напрокат, и я катался на нем по парку. Вспоминаю, как мы ездили в троллейбусах, которые толькотолько стали ходить в городе. Вспоминаю первый телевизор, который появился у меня в доме. Вспоминаю подводы с лошадьми, которые ездили как грузовые такси. Помню мощеные улицы и остатки трамвайных рельсов. Они остались в мостовых еще с тех времен, когда решили снять все трамваи.

Вспоминаю юность, и на память приходит Долина Роз. Это было такое дикое место, а сейчас цивилизованный парк. Наверное, мои воспоминания можно назвать ностальгическими, но мне кажется, что тогда было интереснее жить, чем сейчас. Сейчас и парк стал коммерциализованным. В мое время там росли дикие розы, и я помню, как мы бегали собирать их. А сейчас в парковой зоне строят жилые дома — для тех, кто «покруче». Я смотрю на старые-новые девятиэтажки, на нашу архитектуру, и они ничуть не радуют меня. Дома такие обветшалые, заплесневелые, в них нет ощущения города, который любят. Неудивительно, что люди бросают их.

Я пожелал бы Кишиневу не терять своих граждан. Люди уезжают, убегают. Город уменьшается с каждым днем. Это обидно, и я бы пожелал Кишиневу, чтобы в нем было много людей, особенно молодых. Очень хочу, чтобы город помолодел. Чтобы люди хотели здесь жить и работать. А для этого нужна перспектива…

Хармелин Ю.А. Семь поколений кишинёвцев // Мой Кишинёв / сост.: Н.Катаева. – Москва: Галерия [Кишинэу]: Б.и., 2015. – С. 317 – 320.

 

 

Софья ШАПОШНИКОВА

 р. 1927

 Прозаик, поэт.

 

В валенках иду по Кишинёву,

Как по детству своему иду.

Щедрый снег, ликующе медовый,

Катанками новыми краду.

Мне опять четырнадцать, как было.

Солнечно. Безветренно. Мороз.

Снегу, столько снегу навалило –

Золотых, ночами – синих звёзд!

По макушку белые сирени,

Будто не сирени, а стога.

Южные орехи, как олени –

Белые, мохнатые рога.

У детей, у взрослых, старых даже

Рдеют щёки – жаркая заря,

И везут галдящую поклажу

Саночки лихого января.

Шапошникова, Софья… В валенках иду по Кишинёву…// Шапошникова С. Общий вагон: Стихи/ С.Шапошникова. – К.: Литература артистикэ, 1988. – С. 169.

 

 

Галина   Ш А Ф И Р

Кандидат наук, поэтесса 

РОДНОМУ КИШИНЁВУ

 

Ты стоишь величавый, красивый,

Город песен, творений, цветов!

Словно в сказке тебя сотворили,

Наш любимый, родной Кишинёв!

 

Видел много ты горя, страданий,

Из руин воскресал наяву –

Вынес всё, и на месте развалин

Прилегли этажи к этажу.

 

Много фабрик, заводов возникло,

Институтов открыто втройне,

На полях так гудят колосисто

Трактора и комбайны везде.

 

Твои песни над миром несутся,

Сколько жизни и радости в них!

В них напевы Молдавии льются

О свершеньях, твореньях твоих!

 

Расцветай же, родная Молдова,

Вместе с нею расти Кишинёв!

Пополняйся всё новым и новым

Город мира, труда и садов!

6/Х-66 г. Кишинёв.

Шафир, Г. Родному Кишинёву //Творческий путь: Стихи и песни. – К.: Б.и., 2002. – С. 75.

 

 

 Валерий  Ш В А Р Ц

р. 1939

Биолог, поэт, философ

 

КИШИНЁВ

 

Прекрасен город в зелени листвы.

Они друг друга больше, чем достойны.

Прислушайтесь, не слышите ли Вы

В многоголосье их напевы дойны?

 

О чем напевы? О родной земле,

О людях празднующих жизнь, как воскресенье,

О жаждущих летать на помеле,

О нашем к ним святом долготерпенье.

 

Благословен пред Богом город мой,

И более того – богоугоден.

Он лучше всех – ручаюсь головой –

Из всех возможных в мире малых родин!

 

БЫК

г. Кишинёв стоит на реке Бык. (из энциклопедии)

Марине Маринчиной , создавшей очаровательный

Сценический образ Быка.

 

Белые лотосы зданий

Цветут по долне Быка.

А мне без больших притязаний

Намять кой-кому бы бока:

 

Не русло – убогой стойло.

И мусор, и плесень, и мох.

На донышке гнусное пойло, —

И как он ещё не издох?!

 

Давно уж не Бык, а Бычок он.

Растёт не вперёд, а назад.

И скоро в утробу истока

Упрятаться будет он рад.

 

Отдали Быка на закланье,

Не путался чтобы в ногах…

А белые лотосы зданий

Цветут на его берегах.

Шварц, Валерий. Тропинки впадают в дорогу. Откровения бывшего атеиста: Стихи. – Новокузнецк: издательство «Союз писателей», 2012. – С. 40.

 

МИЛЫЙ  ГОРОД

(песня)

 

Мы летаем по миру, как птицы.

Все прекрасно, лишь одна беда:

Города мелькают, словно лица,

Уносящиеся в никуда.

 

Но этот город – он совсем особый,

Он завораживает, он берет в полон,

Широкоплечий и высоколобый,

Из сердца рвущий колокольный звон.

 

Мы летаем по миру, — и что же?

Все течет меж пальцев, как вода.

Потому мне с каждым днем дороже

Редкие родные города.

 

Мой милый город, ты совсем особый,

Ты завораживаешь, ты берешь в полон,

Широкоплечий и высоколобый,

Из сердца рвущий колокольный звон.   

 

А сегодня я с тобой прощаюсь,

Но да будет светлою печаль!

Хочешь, город, я тебе признаюсь:

Не тебя, — себя мне будет жаль.

 

Мой милый город, ты совсем особый,

Ты завораживаешь, ты берешь в полон,

Широкоплечий и высоколобый,

Из сердца рвущий колокольный звон.

1997

Шварц, Валерий. Тропинки впадают в дорогу. Откровения бывшего атеиста: Стихи. – Новокузнецк: издательство «Союз писателей», 2012. – С. 29.

 

ОСЕНЬ В КИШИНЕВЕ

Секрет Пушкина

(шутка)

 

Умял сегодня два арбуза.

Наелся, так сказать, от пуза.

Еще и дыньку прихватил,

А на вторую нету сил.

 

А завтра рано поутру

Я ублажать свою нутру

Опять начну, — уж это точно.

Сегодня же, пока заочно

 

Не оторву никак я взгляда

От сочных гроздей винограда.

А в погребке уже поспел

Пьянящий сердце тулбурел.

 

Ах, в Кишиневе чудо-осень.

— Продлись, продлись! – ее мы просим.

Не здесь ли осень полюбил

Певец русланов и людмил?

 

 

И Х И Л   Ш Р А Й Б М А Н

1913  —  2005

  Писатель.

МОЙ ЮНЫЙ ПРОСПЕКТ

 

Проспект Молодёжи – так называется новая широкая улица на которой я живу…

Кишинёв тогда, через несколько лет после войны, едва-едва начал приходить в себя. Новых улиц ещё не прокладывали. Было достаточно старых, чтобы их чинить. Город вышел из войны на три четверти разрушенным. Я встречал Давида [Ветрова] каждый вечер, не спеша прогуливающимся по проспекту Ленина. На каждом углу он чуть-чуть останавливался, поворачивал голову, обводил боковые улицы взглядом… И когда я поворачивал голову вслед за ним, я видел новую крышу, кусок отремонтированного тротуара, бело-новое окно в какой-нибудь стене. Он любил остановиться в конце квартала, и почуять его любимый запах цветущей липы.

-Чуешь? – говорил он. – Чуешь аромат Кишинёва?…

Почему тебя нет теперь, друг мой? …Сквозь очки ты бы щурил глаза на новый асфальтированный мост через некогда зловонную речушку Бык, на десятки жилых блоков, далеко – далеко, в новом микрорайоне – Рышкановке, там, где раньше был пустырь… Мы шагали бы посреди проспекта… Деревца на новом моём проспекте совсем юные. Но ты бы вдохнул бы в себя их грядущий запах цветения, их рост.

— Чуешь? – сказал бы ты. – Чуешь аромат Кишинёва?

Конечно, Давид. Чую твою любовь. Я теперь понимаю её и больше ей не завидую – она теперь и моя любовь.

Мой юный проспект// Шрайбман И. Рашковские рассказы. – К.: Картя молдовеняскэ, 1972. – С. 160 – 162.

 

 

Александра   Ю Н К О

р. 1953

Поэт, переводчик, журналист.

 

АЙВА И ВИНОГРАД

Светлане Мосовой

У вас — бабульки в беленьких панамах,

У нас поэты в кушмах. Боже мой,

Оставив тень свою в холодных рамах,

Во сне ты возвращаешься домой.

Здесь луч весенний согревает веко

И вдохновляет голубцов казан.

По языку текут вино и млеко

От мягких песен томных молдаван.

И, доверяя звуку, но не слову,

Как питерская злая лимита,

Проходишь, словно тень, по Кишинёву,

Не узнавая прежние места.

Душа, дитя айвы и винограда,

Затеряна в туманах Ленинграда,

И флуера затейливый мотив Не достигает ваших перспектив.

Юнко, Александра. Айва и виноград // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 22.

 

МОЙ ГОРОД

 

Мой город

меня не узнаёт

не говорит по-русски

и бедный пешеход

протискивается в узкие

просветы

между бамперами иномарок

Юнко Александра. Дактилограмма // Русское поле. – 2011. — № 1(3). – С. 78.

 

***

Перекрёсток бессарабский,

Переулок тарабарский,

Где звучит, куда не выйдешь,

Русский, что ли, чи молдавский,

Украинский, то ль болгарский

С переходами на идиш.

 

С детства этот сочный суржик

Я жевала, точно коржик,

Разноречьем упиваясь.

До сих пор в стихотвореньях

Расставляю ударенья

По наитию, покаюсь!

 

То-то бы Мадам Петрова

Не узнала б Кишинёва.

Дело не в названьях улиц.

Здесь по-прежнему вишнёво,

Но под вишнями паршиво –

Всё вокруг перевернулось.

 

Кто уехал, или помер,

Кто счастливый вынул номер…

Ну, а мне что остаётся?

В этом городе Содоме

Снятся сны о старом доме

И на щёки что-то льётся.

 

Где же ты, мой бессарабский,

Горький, нищий, но не рабский,

В Бога, душу и царя,

Магальской, блатной, армянский,

Гагаузский да цыганский?..

Нет такого словаря.

Юнко, Александа. … Перекрёсток бессарабский… // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 18 – 19.

 

СНЫ О КИШИНЁВЕ

 

«Доктор Ванинов, дайте лекарство…»

Рудольф Ольшевский

 

Иерусалим иль Петербург.

Мясник тоскует иль хирург,

Не спит и воду пьёт из крана,

Душевные врачуя раны.

 

В Аделаиде и Айове

Нам снятся сны о Кишинёве.

Летят они, воспалены,

И в местные влезают сны.

 

Однажды видела воочью –

Иль это только снилось мне? –

Скакал Котовский тёмной ночью

На страшно вздыбленном коне.

То, огрызаясь на собак,

Капитолийская волчица

На красный свет бежит впотьмах,

И красным светом глаз лучится.

То Пушкин мчится на свиданье,

То бродит хмуро Довид Кнут,

То Боря Викторов с Капланом

На преферанс вдвоём идут.

То Ленин без креста, то Штефан

С крестом глядят сквозь даль веков,

Сквозь листья горькие орехов

На Кишинэу и Кишинёв.

Не подымая головы,

На нас поглядывают странно

И снова засыпают львы

У неизбежного фонтана.

Сюжеты тают кочевые,

Пока рассвет ползёт в окно.

Мы забываем сны ночные,

Мы пьём весёлое вино,

Не замечая – старый город

Безвестно канул в бездну лет,

И тёмный нас дурачит морок

В местах, где Кишинёва нет

Юнко, Александа. Сны о Кишинёве//Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов / Сост. Э. Ракитская; Худ. Э.Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 11 – 12.

 

ВИКТОРУ ГОЛКОВУ

 

Там, где город К. на речушке Б.

Остановку сделал для водопоя,

Не успела я рассказать тебе,

Каково мне без, каково с тобою.

 

По асфальту взломанному иду,

Озираюсь рассеянно, точно приезжий,

На весёлые вишни в чужом саду,

Приоткрывшие занавес зелени свежей.

 

Ты как будто только что взял билет,

Сел на поезд – и поминай как звали.

И никто не выдаст: тебя здесь нет –

Ни в толпе прохожих, ни на вокзале.

 

Остаётся похмелье в чужом пиру

И оскомина от недозрелых ягод.

Час пробьёт – я уеду или умру,

И следы мои рядом с твоими лягут.

Юнко, Александа …Там, где город К. на речушке Б… // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э. Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 10.

 

ВБЛИЗИ ИЛЬИНСКОГО БАЗАРА

 

Вблизи Ильинского базара,

Где воздух пьян и торг лукав,

Цыганка барину сказала,

Его хватая за рукав:

 

– Позолоти, красавец, руку!

Раскину карты на любовь,

И на венец, и на разлуку,

И на друзей, и на врагов.

 

Открыто Заре всё на свете,

Что невозможно ведать нам…

И барин ей смеясь ответил:

– А хочешь, погадаю сам?

 

Он весел был, и ликом чуден,

И на монисто дал пятак,

Но не желал узнать что будет,

А то, что есть, он знал и так.

 

И стоя подле мыловара,

Сквозь пыль, и смех, и голоса

Вослед ему глядела Зара,

Во все цыганские глаза.

 

И видела: метель кружится,

А этот господин чудной

В снег окровавленный ложится,

Укрытый смертной белизной.

 

И охнув, задохнулась Зара:

Так вот что, значит, суждено…

А Пушкин шлялся по базару,

Шутил и пробовал вино.

Юнко, Александра. Вблизи Ильинского базара // Iubire de metaforă: Antologie în 2 volume a poeților absolvenți ai USM. – Ch., USM. – P.488 – 489.

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Я возвращаюсь полуночным рейсом

И с лёту покидаю высоту.

Мой город — успокойся и согрейся! –

Меня встречает в аэропорту.

И, вытащив последнюю заначку, —

Для этого, должно быть, берегла, —

Беру такси и раскрываю пачку,

Чтоб с шиком дым пускать поверх стекла

О, нет нигде таких небес высоких! –

За город мой благодарю судьбу.

И встречный ветер мне ласкает щеки

И троекратно трогает губу.

Фонарь блестит на улицах и лицах,

Бурлит в решетках желтая вода…

И глаз веселый, чувствую, слезится,

Подробности вбирая навсегда:

Проспекты, скверы, тупики кривые,

Огонь в печах и вечный холод плит…

«Я не ошибся — вы у нас впервые?» —

Мне вежливый водитель говорит.

Юнко, Александра. Возвращение // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С.

ИЛЬИНСКИЙ РЫНОК

 

1

Еще темно под облаками,

Еще не выстыла кровать…

Бегу гигантскими шагами,

Чтобы за мамой поспевать,

Мой детский сад — мой ранний рынок

Ряды красующихся крынок,

Наполненных сметаной свежей

И горы зелени небрежной.

Где мокрые кружки от кружки,

Стоят веселые пьянчужки,

Я этих дядек не боюсь

И вишни пробую на вкус.

За уши вешаю сережки

И воробьям бросаю крошки.

 

2

Мать ласковый шлепок мне даст у входа

Да здравствует базарная свобода!

Базар толпу, как пекарь тесто, месит.

И весовщик меня бесплатно взвесит –

Люблю его напольные весы! –

И грустно улыбнется сквозь усы.

Еще на чай давать я не умею

Мне в ладонь сует двадцать копеек.

Как щедр базар к сиротке! К сироте –

Не понимаю слова в простоте.

Пока я сливки рынка объедаю,

Рыдает мать, седая, молодая –

Моих шести, своих — пятидесяти лет…

 

В конторе —

Лампочки грошовой наглый свет.

Врачи велят усиливать питанье,

И я в базар уйду на воспитанье.

 

3

Уже Ильинского базара нет.

Многоэтажка поднялась на свет.

И место мы забудем через лет Десять…

Но сомнениям в ответ,

Здесь бродит по булыжной мостовой

В рубашке красной Пушкин молодой!

Он затесался озорно в толпу,

И прядка взмокла на покатом лбу.

Простые деревянные ряды

Глаз поражают торжеством еды.

И самое дешевое вино — Пьянящей юной радости полно!

И столько всяких любопытных лиц,

Что впору вспомнить площади столиц

И профили в тетрадку рисовать,

И близостью дуэли рисковать…

Но бродит гуще злое вдохновенье,

Но что сулит базарное волненье?

Здесь говорит людской забитый страх

О вольности на разных языках.

Пока еще — тишком, пока — с опаской…

Но брошена в базар уже закваска!

И алая рубаха на плечах

Пылает, точно жертвенный очаг.

О, как мясник орудует над плахой!

Он понимает — это неспроста,

Когда и бьют, и кости рубят с маху

Алеет сквозь базар его рубаха,

Так жертвенна, крылата и чиста,

Как будто кровью хлынула с листа!

 

4

Ах, сколько лиц, имен, картинок

Ты для меня, Ильинский рынок,

Шутя и мельком рисовал!

Но в памяти под словом «пяца»

Они и до сих пор толпятся.

Мой детский сад и мой вокзал.

Прощай — пронзительно и горько…

Просела Пушкинская горка –

Туристы бегают толпой…

Но только лишь глаза закрою –

И веки напитаю кровью,

И воскрешаю миг любой!

Хозяйки, пьяницы, торговки,

И продавщицы газировки,

Юнцы, сшибавшие деньгу,

И завсегдатаи шашлычной…

Без этой публики привычной

Пройти я мимо не могу!

Да, здания многоэтажны…

Но облик братьи этой бражной

Останется, как негатив…

О, выщербленные тротуары,

Вы — мемуары улиц старых,

Забытый городской мотив.

Юнко, Александра. Ильинский рынок // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 257 — 261.

 

«ИРЭН»

Он сыпал и сыпал

Московским своим говорком.

Потом говорил:

– Ты – Ирэн! –

И стучал кулаком.

Ну что мне ответить тете?

Ты всё-таки гость…

А я не Ирэн.

Я такая же чёрная кость.

Я помню:

Молчала

Седая, угрюмая мать.

Вся улица вышла

Над гробом отца отрыдать.

На бедной, крикливой,

На доброй моей магале

Дрались и братались,

Плескалось вино на столе.

Там песни весёлые,

А спесь – это нам не с руки.

Там руки тяжёлые,

Да только сердца там легки.

И чем ты кичишься?

Равны мы на этой земле –

На бедной, крикливой,

На доброй моей магале.

Вон там меня знают.

Иду в мальчиковом пальто.

И словом и взглядом

Меня не обидит никто.

Юнко Александра. «Ирэн» // Прощай, Молдавия: Стихи 12 поэтов/Сост. Э. Ракитская; Худ. Э. Майденберг. — М.: Летний сад, 2010. – С. 24 – 25.

 

МАЛЕНЬКИЕ КИШИНЁВСКИЕ ЭЛЕГИИ

 

1

Бараки, помнишь, достояли до

землетрясенья семьдесят седьмого –

и опустились на морское дно,

как в некролог вмурованное слово,

как после драки брошенный кастет,

как мачеха, отвергнутая сыном…

 

Горит в подвале потаённый свет

и лопухи всплывают на руинах.

 

2

От Чуфлинской церкви налево

до польского кладбища, где –

в укрытии райского древа,

спиной на холодной плите, —

желания яростный факел.

 

И тягостный запах греха стоит,

как рассерженный ангел,

но не настучавший пока.

 

Мадонна бездомная плачет,

случайно спугнув благодать,

и ловит оранжевый мячик,

но некому мячик отдать.

 

3

Мой город ласковый, Венеция степная,

ты — ласточка, летящая по краю,

ты ящерка с раздвоенным хвостом,

пчела на зверобое золотом.

Плывешь сквозь марево — и не даешь уйти

в изгнание. Притянута к груди

твоей вся жизнь моя, вся смерть моя и память

посмертная: я — преткновенья камень

в сандалии твоей, булыжник в мостовой,

ракушечник в стене твоей прохладной,

плита немая за твоей оградой.

Юнко, Александра. Маленькие кишинёвские элегии // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С.

 

ОКРАИНА

 

Акации высохший ствол

Прочерчен на выцветшем ситце.

Но сук почерневший расцвел

И солнце пронзило ресницы –

Окраина!

Ветхий лоскут

Под белым парадным нарядом.

Таких уже больше не ткут…

Здесь годы неслышно текут

С часами столичными рядом.

Здесь выросло детство мое

Над тайнами мудрости книжной.

Здесь мы постигали житье

На пыльных подмостках булыжных.

Окраина, пища умов!

Дороги твои не окольны.

Над свалками старых домов

Горит скорлупа колокольни.

По стенке ползет виноград.

И, словно упав на колени,

Развалины молча стоят

В персидских султанах сирени.

Юнко Александра. Окраина // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С.

 

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ВЕСНЫ НА ПЕРЕХОДЕ В ЛЕТО

Как сорок лет тому, нет времени на сон.

 

Где этот город?

Ветром унесен.

 

А ночь

дохнула музычкой запетой –

кардиограмма скачет в унисон.

 

Все те же мы, и мир не столь суров,

он мелом на заборе пишет «Welcome!».

Чего мы ищем в этой речке мелкой?

Отечество нам — старый Кишинёв.

 

Ты помнишь дом о три окна

на Теобашевской?

Как уцелел, не спрашивай.

Ничья беда, ничья вина –

но Атлантида утонула

под грохот общего разгула.

 

Все улицы уже с другим

и выраженьем, и названием —

 

и дальше, дальше, в глубь руин,

где, листьями легко названивая,

укрылась память в глубине

двора, ее мы просто не

успели вовремя узнать.

Юнко, Александра. Последний день весны на переходе в лето // Под пряным солнцем Кишинёва. – Кишинэу: Б.и., 2017. – С. 265.

 

ПУШКИНА ГОРКА

В детстве казалось таким естественным, что поперёк моей Благовещенской (по-советски — Тельмана) лежит улица Пушкина горкаА Благовещенская тянется от горки… до одноименной церковки… Около церкви, небольшой, но соразмеренной, вечно сидели ребята из художки, зарисовывая её стройные пропорции. А если пройти по этой улице вправо, то дойдёшь до вросшего в землю домика купца Кацики, где в начале ХIХ века находилась масонская ложа. Встарь улица так и называлась – Кациковская, а не Олега Кошевого.

… Одно из самых лучших бесплатных наслаждений – катанье зимой на санках. Они были самодельные, тяжелые… Катались мы, естественно, с Пушкина – горки. Она тогда была куда выше, чем сейчас. Не только потому, что мы были маленькими. Осела, истопталась. Малышня – с нижнего уступа, более безопасного. А ребята постарше скатывались с самого верха и благодаря разгону доезжали до следующего перекрёстка, до колонки, откуда вся улица брала воду. Высшим шиком было прокатиться на «рыба — пеште», то есть не сидя, а лёжа на санках. Отчаянные лихачи мчались головой вперёд, руля руками и выкрикивая: «Прочь с дороги, куриные ноги!» … Домой возвращались в снегу с головы до пят, румяные, голодные и счастливые.

Так мы жили в старом Кишинёве, в каменно – глинянных мазанках, многие из которых вполне могли быть современницами Пушкина. Когда на нашей магале снимался очередной исторический фильм (например сцены из «Выстрела»), достаточно было слегка замаскировать соломой толь на крышах да радиоантенны. Мостовую покрывали булыжники – это вам не центр с асфальтированными дорогами. Время от времени, громыхая пустым бидоном, я ходила за керосином для заправки примуса – в лавку в нескольких шагах от входа во двор Дома – музея Пушкина. А в десятом классе в числе других счастливчиков именно в этом дворике я получила диплом победителя в конкурсе не лучшее сочинение и восьмитомное собрание сочинений Александра Сергеевича. Диплом с гордостью хранила моя мама. А восьмитомник и по сей день служит мне верой и правдой, послушно расрываясь на любимых страницах.

Юнко, Александа. Гадание на Пушкине. – К.: Б.и., 2011. – С. 5 – 7.

0

Похожие записи

Ответить

Вы можете добавить теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>