Песни с изнанки

07.07.2016 Блог  Нет комментариев

images (4)Ицик МАНГЕР: 30 мая 1901, Черновицы, Австро-Венгрия — 21 февраля 1969, Тель-Авив, Израиль — еврейский поэт, писавший на идишe. Имя Ицика Мангера носит еврейская библиотека г. Кишинёва.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………

ПЕСНИ С ИЗНАНКИ

Предисл. к книге «Песни на Пятикнижие». Пер. с идиша И. Булатовского под ред. В. Дымшица

 

У народа, у языкотворца

Умер звонкий забулдыга-подмастерье.

В. Маяковский «Сергею Есенину»

 

I

Чуть не пятая часть еврейского населения Восточной Европы кормилась портновским ремеслом. Говорят, это пошло еще от времен европейского средневековья, когда евреев не принимали в ремесленные цеха, и единственное доступное им ремесло было ремесло старьевщика. А где лавка старьевщика (а за одно – и скупщика краденного), там и мастерская по починке старой одежки: зашить, залатать, перелицевать, вывернуть наизнанку.

У изнанки есть своя поэзия, своя поэтика. Чужая вещь, которая стала твоей. Старая вещь, которую не узнать, которая стала как новая, «лучше новой».

Поэзия на идише – самая незаметная, самая незамеченная – всегда была изнанкой поэзии на «больших» европейских языках. Никто не  видит изнанки, до тех пор, пока костюмчик не выносится, не заблестит на локтях и коленях. Тут его самое время перелицовывать – авось еще поносят. Может быть именно сейчас, когда европейская поэзия повыносилась до верлибров, настало время посмотреть, что же там – с изнанки.

Кстати, о портных. Авром Мангер и его старший сын Ноте были портными. И младший, непутевый Ицик, тоже должен был стать портным, а стал поэтом. Он писал стихи от имени портновского подмастерья, как правило, от имени своего погибшего во время войны брата Ноте. «За «Зингером» бледный портняжка / Про паву златую поет» (Пер. А. Глебовской).

Дед был извозчиком, сын – портным, внук стал поэтом. Дед пел, и сын пел, а внук написал песни, которые евреи поют как народные, поют так, как немцы поют Гейне, как русские – «Коробейников» Некрасова.

Мангер не просто автор десятков стихотворений, положенных на музыку, но один из величайших поэтов ХХ века. Это утверждение парадоксально. Кажется, нет и не может быть великого поэта, о котором ничего не слышала «просвещенная публика». А о Мангере, вне круга читающих на идише, мало кто слышал в Европе, почти никто не слышал в России. Такова, впрочем, судьба всей новой еврейской поэзии. Она возникла очень поздно, в конце XIX века, и уже в начале ХХ веке стала (по качеству, но не по известности) поэзией мирового масштаба, поэзией насчитывающей не меньше десяти имен (огромное число!), которые «по гамбургскому счету» стоят в том же ряду, что и, допустим, Мандельштам, Оден, Рильке. Если в России в принципе не разучатся читать стихи, то рано или поздно этих поэтов прочтут.

Откуда же у молодой поэзии такие достижения? Это все «искусство кройки и шитья», когда в дело идет всякий лоскут, а лоскутов этих куда как много. Еврейские поэты писали стихи на идише, но читали, говорили (зачастую и писали) на русском, польском, немецком, английском. Пели на украинском, на румынском, на литовском. Это были не иностранные, это были для них родные языки. В этой языковой разноголосице был еще и библейский иврит: германский пиджак идиша был сшит на семитской  подкладке. Идишская культура похожа на лавку старьевщика, в которой постмодернизм не эстетическая система, которой еще только предстоит случиться, но образ жизни.

II

Литературная жизнь на идише в первой половине ХХ века кипела: группы, объединения, направления. Мангер был сам по себе. Будучи, как и другие еврейские поэты его поколения, плоть от плоти европейского модернизма, он делал нечто прямо противоположное тому, что делали его современники. Еврейские поэты, мальчики из местечек, воспевали грохочущие города, писали о Спинозе и Мессии, наперегонки бежали за футуризмом и экспрессионизмом; Мангер, уроженец Черновиц, самого европейского из «еврейских» городов Восточной Европы, воспевал местечки, писал о любви горничной к солдатику, подражал поэтике жестокого романса, народной баллады.

С наглостью гения Мангер всю жизнь отстаивал право, которого искусство ХХ века, чем дальше, тем больше лишалось: право на прямое лирическое высказывание. В эпоху, когда не только романтизм, но и неоромантизм успели стать банальностью, если не пошлостью – Мангер продолжал настаивать на том, что нет рифмы свежей и актуальней, чем «кровь-любовь».

Романтизм, истрепавшийся, сношенный до дыр, покинул дворянские гостиные и стал, в конце концов, достоянием городского плебса, жителей мещанских предместий. Поношенный романтизм – это городская баллада, жестокий романс. Лиру сменила гитара, бледную деву – белошвейка или проститутка, вдохновенного юного певца – старый шарманщик. Мало кто из поэтов в ХХ веке позволил себе примерять романтические обноски. Разве что испанец Федерико Гарсия Лорка, австриец Теодор Крамер и уроженец Черновиц (а значит поэт без отечества) Ицик Мангер. Он подобрал старый, истрепанный плащ европейского романтизма и, вывернув его наизнанку, накинул на плечи жестом принца в изгнании. Мангер – последний великий романтический поэт Европы.

В истории литературы не вянут лавры новаторов, лавры тех поэтов, которые открыли своим творчеством новую эпоху. Но, кажется, никто не обратил внимания на призрачный блеск венка «последнего поэта». Поскольку в европейской культуре фигура поэта есть, прежде всего, фигура поэта романтического, постольку Мангер, может быть, вообще последний поэт в точном смысле этого слова. Он тот «Последний поэт», о котором написал Баратынский: «Нежданный сын последних сил природы».

Стихотворение «Последний поэт» входит в главный сборник  Баратынского «Сумерки». Удивительным образом, «сумерки» ключевое слово в поэзии Мангера. Не многозначительные «Сумерки богов», не «сумрак» декадентов, а просто – сумерки, вечер, отдых усталого человека. Сумерки – это не горе, а печаль, сумерки – это еще светло, сумерки – это максимум оптимизма, когда вокруг «европейская ночь». Сумерки – это время подведения итогов.

Может быть, лавры Мангера, лавры «последнего поэта» – это вообще судьба всей еврейской поэзии на идише, поэзии, которая поздно, слишком поздно, вышла на сцену, когда уже было пора задергивать занавес. И не имея шансов стать первой, не желая стать десятой, она гордо стала последней. Мангеровские баллады – не от наивности, а от искушенности: он ведь писал не только после Гейне, но и после Рильке, после Гофмансталя, в некотором смысле, после Европы, которая в кровавых конвульсиях кончалась на его глазах.

III

 Ицик Мангер родился в 1902 г. в Коломее (Восточная Галиция, современное украинское название Коломыя), но его детство прошло в Черновицах (современные Черновцы).

Здесь надобно сказать о Черновицах. Черновицы — удивительный город. Эта щегольская «маленькая Вена», зажатая в глухом восточноевропейском углу между гуцульскими Карпатами, молдаванскими степями и галицийскими нивами, была не только столицей австрийской Буковины, но и одной из литературных столиц Европы. Черновицкие евреи (а Черновицы были еврейским городом) говорили не на идише, а на немецком. Из Черновиц вышла целая плеяда первоклассных поэтов, евреев, писавших на немецком языке: Мозес Розенкранц, Маргула-Шпербер, Роза Ауслендер и, величайший немецкий поэт ХХ века, Пауль Целан. Кстати, Целан хорошо знал и высоко ценил поэзию Мангера. Эти поэты-земляки кажутся абсолютной противоположностью: между тем, в их творчестве при огромном внешнем различии много внутреннего сходства.

Мангер учился в черновицкой «Кайзергимназиум» (откуда его вышибли за плохое поведение) и рос человеком немецкой, точнее австрийской, культуры, и культуры очень высокой. Достаточно сказать, что его старший брат Ноте был не только портным, но и хозяином популярного в Черновицах литературного салона. Много лет спустя, в этом салоне стал бывать молоденький Пауль Анчел, будущий Пауль Целан. Ориентация на австрийскую литературу, на венских символистов видна во всем творчестве Ицика Мангера.

И все-таки Мангер выбрал идиш. Сказались и то, что дома говорили на идише, и поездки на лето к дедушке в галицийскую деревню Стопчет. Но главную роль сыграло то, что в 1915 г. семья Мангера переехала в Румынию, в Яссы, город, в котором было много вина, румынских и цыганских песен, и сочного молдавского идиша.

Мангер начинает публиковаться в еврейских журналах Румынии, выпускает первую книгу стихов в Бухаресте. И все-таки Румыния – периферия еврейского литературного мира. В 1929 г. молодой поэт переезжает в Польшу, в Варшаву, столицу еврейской литературной жизни.

До 1938 г. Мангер живет в Варшаве. Это его лучшие творческие годы. Именно в Польше он написал самые восхитительные свои баллады, с которыми когда-нибудь, даст Бог, русский читатель еще познакомиться. В Варшаве Мангер много и успешно работает, в том числе для театра и кино, создает несколько сборников стихов и прозы, среди них, одну из вершин своего творчества, «Хумеш-лидер» («Песни Пятикнижия»). Вторая мировая война застала поэта  в Париже.

В 1946 г. Мангер выступал на открытие памятника героям Восстания в Варшавском гетто вместе с еще двумя великими еврейскими поэтами: польским – Юлианом Тувимом и израильским, ивритским – Авраамом Шлёнским. Над руинами Варшавы Мангер прочитал по-русски  пушкинские строки: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, / К нему не зарастет народная тропа», а потом сказал: «Раньше народ приходил на могилу своего поэта, а теперь поэты приходят на могилу своего народа». Ему, как и другим еврейским поэтам, не для кого стало писать.

После войны Мангер продолжал писать и написал еще много прекрасных стихов. И все-таки «Золотая пава скрылась вдали / Улетела искать вчерашние дни». Молодой, бесшабашный подмастерье стал старым, усталым мастером. В поздние годы Мангер все больше обращается к строгим формам: в частности, он создает цикл замечательных сонетов.

Поэт пережил не только своих читателей, но и свою семью, которая сгорела в пламени Катастрофы. Во время войны он жил в Лондоне, в пятидесятые-шестидесятые годы – в Нью-Йорке. Незадолго до смерти Ицик Мангер переехал в Израиль, где и умер в 1969 г. Имя Ицика Мангера носит израильская литературная премия, вручаемая писателям, пишущим на идише.

IV

Моя прапрабабушка говаривала: «Верно Хумеш (Пятикнижие) книга не человеческая, а истинно божественная. Я ее всю жизнь каждый год перечитываю, а она все не наскучит». Полагаю, что она читала не само Пятикнижие, а «Цейне-Рейне», пересказ на идише вместе с комментариями и мидрашами, своего рода библейский роман. А «Цейне-Рейне» не могло ей наскучить, потому что она твердо знала: это не только для нее писано, но и про нее.

Каждый еврейский писатель, поверивший в свое призвание национального писателя, рано или поздно садился писать свою Библию. (Хороший пример – «Тевье-молочник» Шолом-Алейхема.) Библия Мангера – ностальгическая Библия. Ведь для его читателя, жителя большого города, старый штетл был не менее далекой и не менее важной частью национальной мифологии, чем библейский Ханаан. Это с одной стороны, а с другой, быть может, это и есть новая «Цейне-Рейне», та самая, которая не наскучит. Ведь лирические баллады «Хумеш-лидер» возвращают читателю ощущение, что Книга Бытия – не древний восточный эпос вроде «Гильгамеша», а что-то очень близкое; книга, написанная если уж не о нем самом, то и не о праотцах, а, в крайнем случае, о прадедах.

Мангер называет «Цейне-Рейне» в качестве источника «Хумеш-лидер». «Цейне-Рейне» была составлена в начале XVII века, тогда же появились пуримшпили, еще один источник «Хумеш-лидер». И «Цейне-Рейне» и пуримшпили всецело принадлежат эстетике барокко, любимому и, в сущности, единственному всецело адаптированному народной культурой евреев Восточной Европы, европейскому стилю. Им присуще барочное смешение высокого и низкого, трагедии и фарса, барочные густые тени и неожиданно выхваченная светом деталь. Все это есть и в стихах Мангера.

«Хумеш-лидер» — книга очень еврейская (не только по теме и языку), но вместе с тем и очень европейская. В библейских балладах Мангера есть очарование подлинного примитива, которое было присуще, например, художникам Кватроченто. Мадонна сидит у окна, а за окном родной городок художника где-нибудь в Умбрии или Тоскане, и итальянский мужик пашет поле, и убегает вдаль дорога «печальная и прекрасная», и над миром – разлито сфумато, дымка столь любимых Мангером сумерек.

Напряжение этой удивительной книги  — напряжение между европейским модернизмом и еврейским поздним Средневековьем, между Библией и повседневностью – точно задано двумя предисловиями: первое – стихотворение в прозе во французском духе, а второе – рифмованная проза, стилизованная под предисловие к средневековой народной книге. Взяты крайние точки, уравнивающие противоположные эстетические полюса, поэзию и прозу: стихотворение в прозе и проза в стихах. В этом напряжении суть «Хумеш-лидер»: поэзия библейской прозы выражена в городской балладе, самом прозаическим из поэтических жанров.

Главный дефицит современной поэзии – дефицит наивности, дефицит веры в чудо. Никто уже не верит, что можно сказать нечто простое, хотя все понимают, что только это и стоит говорить. Ицик Мангер справился с этой задачей шутя. Это ли не чудо? А вы говорите: чудес не бывает.

дымшицВалерий Дымшиц

 

26

Похожие записи

Ответить

Вы можете добавить теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>